Игорь Сапиро МОНОЛОГ В ДИАЛОГЕ

Армейские сборы

Расскажу-ка я про свои впечатления от Советской Армии. Нет, мне не пришлось «оттарабанить» два года рядовым или ефрейтором, мои впечатления более скромные – всего лишь три месяца в качестве курсанта перед получением диплома в 84-м году. Так уж сложилось, что учился я в ВУЗе, имевшем в своем составе военную кафедру. Как и что преподавали на этой и подобных ей кафедрах – о том уж много было говорено, анекдоты и крылатые выражения про армейских начальников сотнями штук передавались изустно и письменно из рук в руки – и никто не мог найти первоисточник, потому как творчество это было воистину всенародное. Итак, по окончании нашего благословенного Института Связи, после сдачи госэкзаменов и защиты дипломного проекта в июне месяце, каждый бывший студент, предполагающий успешно превратиться в инженера и тем самым пополнить ряды многочисленной низкооплачиваемой интеллигенции, обязан был пройти военные сборы, на которые его «засылала» вышеупомянутая военная кафедра с целью дать ему почетное воинское звание младшего лейтенанта запаса. Уклонение от этих сборов или нарекания во время их прохождения грозили обернуться серьезными неприятностями, а именно – вершители судеб человеческих просто могли отказаться вручить диплом об окончании «высокого» учебного заведения. Надо ли говорить, что уж слишком веским был этот аргумент – пять лет прокорпеть над конспектами, чтоб из-за каких-то трех месяцев облегченной службы в армии не получить в итоге «корочки». Короче, все бывшие студенты были очень даже настроены стать на этот трехмесячный срок самыми что ни на есть прилежными курсантами!

Само собой, Институт Связи поставляет в армию специалистов именно в этой области, а армейских подразделений с подобной специализацией не так уж и много. И вот нас, всем курсом, человек эдак около сотни, послали в город Кандалакшу, это под Мурманском, там располагался отдельный специальный Батальон Связи какого-то там Полка.

Не буду рассказывать армейские истории типа покраски травы в зеленый свет, не буду описывать запах портянок и цвет подворотничков, даже само название которых далеко не во всяком русско-иностранном словаре имеет перевод, не буду поражать воображение сказаниями о кормежке в столовой и допотопной радиорелейной аппаратуре связи времен Второй Мировой – это в наше-то время интегральных технологий! Не буду... О другом расскажу...

Здоровьем я достаточно хлипок, особенно быстро подхватываю любую простуду. Сперва, как водится, появляется насморк, потом кашель... Если вовремя не залечь у теплого камина под пледом с интересной книжкой – то начинаются осложнения. Так и вышло. Где ж в воинской части взять камин с пледом! Но – все по порядку...

Центральным событием наших армейских сборов, по замыслу военного руководства, должен был быть «марш-бросок» - это когда всех внезапно поднимают по тревоге выполнять какую-нибудь немыслимую и нелепо надуманную, якобы «боевую», задачу, как правило, с препятствиями, трудностями, бегом в полной амуниции на длинные расстояния и т.п. фокусами. Вся наша курсантская рота морально готовила себя к этому неординарному событию чуть ли не с начала сборов. Прошло около полутора месяцев тупой общевойсковой муштры, через которую изредка прорезался мой звонкий голос ротного запевалы – «не плачь, девчонка», кажется, ежедневно и истово я там вопил на весь плац, отстукивая кирзовыми сапогами ритм в первой шеренге.

И вот однажды ночью действительно начало происходить что-то необычное. Нас срочно подняли по тревоге, приказали напялить на себя все, что можно – включая шинель, автомат, ОЗК (ну там, противогаз и прочая фигня) – и выстроиться на плацу. Хорошо, что это вообще было летом, в той климатической зоне полгода ночью темно, а полгода – светло, в июле – на наше счастье, светло, только не как днем, а такие своеобразные сумерки, но разглядеть что-то вполне можно на близком расстоянии. Температура ночью – от пяти до десяти градусов тепла.

Мы построились, пересчитались, и нам объявили так называемую «боевую» задачу – штурмовать сопку (это большая-большая гора такая, заросшая кустарником), находящуюся от нас на расстоянии около десяти километров, у подножия растянуться цепью, дистанция – 200 метров между «штурмовиками», по выполнении боевой задачи собраться на вершине сопки и отчитаться о выполнении.

По команде «бегом» мы всем строем побежали в указанном направлении, на ходу гремя понавешанными на нас деталями обмундирования. До самой сопки мы добрались, уже изрядно измотавшись по пути. По соответствующей команде рассосредоточились в сумерках на требуемую дистанцию друг от друга – и каждый из нас побрел в гору исполнять свой воинский долг. Минут через десять «стремления к вершине» я почувствовал, что сапоги хлюпают по достаточно глубоким лужам, идти все тяжелее и тяжелее, а почва под ногами немного колышется, похоже на небольшое болотце. Но простая мысль, что эта сопка была «штурмована» до меня несколькими поколениями курсантов, никак не позволяла зародиться сомнениям в правильности избранного пути. И я спокойно продолжал продвигаться вперед, несмотря на то, что ледяная вода уже стала доходить мне где-то до колен и заползла в сапоги. И тут случилось непредвиденное – я вдруг провалился в это месиво прямо по пояс – ноги скрутило спиралью и чувствую, как меня сосет вниз... И еще я очень волновался, что намокнет автомат и станет непригоден к использованию (а за это можно и «губу» схлопотать суток на несколько!), поэтому я старался его держать над водой. Мое природное стремление к самостоятельности и необыкновенная деликатность (вот скромняга!) сослужили мне тут плохую службу и я не сразу понял, что сразу следовало бы позвать на помощь кого-нибудь, а не пытаться самому выкарабкаться, цепляясь за что попало вокруг. Когда меня уже засосало в эту ледяную склизь где-то пониже груди, то я понял, что сам не справлюсь, начал кричать и интеллигентно материться, но все мои сокурсники, видимо, уже ушли далеко вперед – и меня так никто и не услышал. Стрелять бесполезно – патронов нам не выдавали, ни боевых, ни холостых. Положение становилось отчаянным. И в тот критический момент, когда вода уже была на уровне груди, мне вдруг пришла в голову идея использовать по иному две более или менее твердые кочки вокруг себя, за которые я до того совершенно безуспешно цеплялся – я положил на них висевший на моей шее автомат поперек и уцепился за него сверху на согнутых локтях, повиснуть на подмышках уже не получалось – и вот так меня и засосало в это ночное холоднющее болото, которое тянет к себе вниз, а я не даюсь ему и держусь за счет рук, согнутых в локтях, зацепившихся за спасительный автомат незабвенного Калашникова. Тогда мне казалось, что меня должны быстро «вычислить» и найти без проблем. Первый час я действительно надеялся, что так оно и будет, заледенел основательно, конечно, но еще был полон оптимизма, второй час сидения в болоте прошел в философских раздумьях о судьбах Родины и надежности ее стрелкового оружия, на третьем часу начались провалы в сознании, полное онемение согнутых в локтях рук, шеи, а также остальных опущенных в прохладную среду членов. Четвертый час ознаменовался осознанием, что руки в конце-концов когда-нибудь распрямятся со всеми вытекающими из этого последствиями, а также подступило ощущение острой необходимости мысленно проститься с родными, друзьями и земными тварями и еще показалось немаловажным проглядеть главные события прошедшей жизни и подвести, наконец, кое-какие итоги. Вот за этим нехитрым занятием и застали меня четверо солдат с фонариками – и в абсолютно бредовом состоянии как-то вытащили меня из болота, возможно я и напоминал им при этом бегемота из детского стишка, может быть, они даже посмеивались, но я это уже помню довольно смутно. И вообще, последующие события той ночи почти не помню – все больше по рассказам очевидцев. Говорят, меня на армейских носилках стащили с горы, привезли в расположение части, поставили перед начальством для отчетности. Говорят, что наш идейный руководитель, белобрысый худощавый прапорщик Карпенко (само собой, в простонародье называемый сокращенно Карпом), предварительно надвинув фуражку на лоб, долго щурился и вглядывался в мои полуприкрытые глаза, потом сквозь зубы процедил – «в санчасть, пулей!» - и меня отвели в санчасть, опять положили на носилки. Общевойсковая медсестра в звании капитана, почуяв, что дело нешуточное, дала команду срочно отправить меня в военный госпиталь, располагавшийся в той же Кандалакше, с диагнозом «пневмония». Говорят, привезли меня туда где-то уже под утро, палаты все были забиты, так что кинули на свободную койку в коридоре, накрыли одеялом и велели дожидаться обхода врачей. Но и этого мне было не суждено, как выяснилось. Скорее всего, окончательно потеряв остатки сознания, то ли я захлебнулся собственными соплями, то ли еще «кака хворь приключилась», но рассказывают, что уже через полчаса я начал метаться в бреду, к моей койке сбежались военные медработники, меня повезли в реанимационное отделение, где, уже на операционном столе, зафиксировали клиническую смерть – две минуты. Уж не знаю подробностей, как и чем возвращают с того света в таких случаях, но очнулся я в палате где-то к полудню, с жуткой головной болью, рвотой, кашлем и хрипами во всех частях тела. Врать не буду – никаких тоннелей и обалденного света в их конце я не видел, а если и видел, то, скорее всего, просто не помню.

Условия обитания в госпитале, несмотря ни на какую мою обширную пневмонию, показались мне шикарным санаторием по сравнению с воинской частью. Кормили вполне прилично. Спать давали, сколько душе угодно. К моей койке уже в первый день вечером подошел низкорослый и сухощавый подполковник в белом халате – начальник соответствующего отделения в госпитале, осмотрел меня сквозь толстые линзы очков, сухим каркающим голосом отдал медсестрам распоряжения – и удалился. На соседней койке лежал симпатичный улыбчивый пухломордый шустрый мальчишка, чем-то сильно напоминавший актера Евгения Леонова в молодости. Познакомились. Он сказал, что зовут его Васька Романенко, родом он из какого-то глухого казахского села, армию терпеть не может, потому и симулировал себе какую-то там болячку, чтоб в госпитале отлежаться, отдохнуть от муштры. Симпатяга! Мы быстро подружились, даже адресами обменялись, авось когда-нибудь свидимся!

Уже через неделю мой организм, напичканный всевозможными лекарствами, пошел на поправку. Я уже вовсю ежедневно ремонтировал телевизор дома у медицинского подполковника, получая за это настоящий горячий домашний обед. Понятно, что по этой причине ремонт телевизора я старался растянуть на несколько дней, да еще и вкалывать посменно. И вообще промолчу еще про то, что я очень полюбился его двадцатилетней дочери, но взаимностью не отвечал, свято помня о том, что я в этом городе появился только для того, чтоб без лишних приключений получить диплом. А еще надо заметить, что в госпитале нет должности уборщицы – все больные сами (кто может двигаться, конечно) по очереди убирают все помещения, драют полы, вытирают пыль, моют сортиры и душевые. Следит за всем этим старшина отделения, назначаемый медперсоналом из тех же больных. Критерии: кто старше званием, кто дольше служит или просто кто пошустрее. Короче, меня назначили этим самым старшиной, видимо, из уважения к моему без пяти минут высшему образованию. Я, конечно, тут же решил собственноручно навести порядок, вымыть полы и т.п. Тут мне мой сосед по койке Васька как начал орать – мол, ты что, обалдел? Мол, приказывать надо, кому чего делать, а самому – ни-ни! При этом к тому же выяснились некие интернациональные тонкости. К примеру, армянские мужчины никогда полы не моют, и приказать им это нельзя, для них это неслабое оскорбление. А если прикажут, то все равно потом выясняется, что пол за них мыл кто-нибудь, имевший счастье родиться на холодной Чукотке или в жаркой Киргизии. В общем, быть старшиной отделения – работа непростая, требующая чуткого и внимательного подхода с учетом национальных особенностей и психологии личности. К концу своего двухнедельного пребывания в госпитале я уже совершенно освоился со своей должностью, «вошел в роль», как говорится, всегда знал, кому и что приказать сделать – и каким тоном это должно быть сказано.

Но... неумолимо надвигался срок моей выписки из этого райского места. Меня провожали с любовью и слезами на глазах, писали напутственные письма, обменивались адресами и т.п. глупости. Васька обещал обязательно приехать, поглазеть на хваленые красоты Ленинграда. Короче, расстались...

Привезли меня обратно в воинскую часть – и тут обнаружилось, что за две недели пребывания в госпитале у меня и след простыл от былой воинской выправки, уважение к начальству упало ниже нуля, верхняя пуговица гимнастерки всегда небрежно вызывающе расстегнута, ремень, извиняюсь, «на яйцах», сапоги постоянно чищены весьма символично – ну «дед» накануне «дембеля», ни дать, ни взять!

На первом же построении на плацу мне было приказано выйти из строя на три шага вперед, ко мне, неизменно прищурившись, подошел наш прапорщик Карп, приблизил свои глаза к моим, дыхнул утренним перегаром и злобно сквозь зубы прошептал: «Ты что, жиденок, по «губе» скучаешь?». Меня не столько оскорбило неуставное обидное прозвище, сколько я испугался, что он меня сейчас со злости ударит. И я его как-то рефлекторно оттолкнул от себя. Прямо на глазах у всего взвода Карп от неожиданности побагровел и попятился назад, а сзади был небольшой такой зеленый заборчик, где-то по колено высотой, накануне заботливо покрашенный одним из моих сокурсников. Прапорщик не удержал положенного ему по званию равновесия, скорее всего, в силу градусов, принятых с утра «на грудь» - и мощно рухнул за этот заборчик под плохо сдерживаемый гогот всего взвода. Но все было бы так смешно, если б не было так грустно, увы. Уважаемый Карпенко попал спиной на какой-то камень – и так и остался лежать недвижимым на траве, и все видели, что сотворил с ним это не кто иной, как я, щуплый низкорослый еврейский юноша с большими и честными глазами, располагающими к доверительному общению. Ну что тут сказать? Такого еще не было в истории этой славной воинской части. Меня быстро сопроводили на предварительный допрос, но разбираться долго не стали – присудили пока 15 суток гауптвахты – до окончательного разбирательства. Я же был до такой степени напуган, что, будучи совершенно незнакомым с Воинским Уставом (сказались-таки годы отлынивания от скучных лекций!), я уже давно и думать забыл про получение диплома, а в голове бродили мысли типа «хоть бы не расстреляли за искалеченного старшего по званию». Привезли меня на Кандалакшинскую «губу», а там за полчаса до того привезли с какой-то вечеринки 12 вдрызг нализавшихся старшин и прапорщиков, им, как старшим по званию, пришлось уступить – и мне места не хватило. Толстый и туповатый начальник «губы» беспомощно развел руками и, позвонив куда-то, радостно сообщил моим конвоирам, чтоб везли меня в гражданскую тюрьму в Мурманск, мол, там уже знают. Надо ли говорить, что при слове «тюрьма» у меня душа совсем в пятки ушла и я клял себя за то, что вообще пять лет назад решил, по стопам родителей, получить «верхнее» образование!

Под вечер привезли меня в тюрьму в Мурманск. Я шел по коридорам с железными дверьми, зажмурившись от страха, словно в тумане, сознание еще не успело до конца переварить эту сногсшибательную информацию. Окончательно пришел в себя я только когда очутился в восьмиместной камере с уголовниками (как я понял позже). Страж порядка громко объявил, что, мол, этого парня не трогать, ни в какой контакт не вступать, мол, с ним еще будут разбираться. И все так оно и было – никто не спрашивал, кто я и откуда, никто не приближался, никто даже не смотрел в мою сторону. Уголовники резались в карты, «ботали по фене», делили добычу, спорили о смысле жизни, просматривалась даже некая иерархия в их разборках. Два раза в день приносили баланду из непонятно какого месива с яичной скорлупой и луковыми очистками, которую я так и не попробовал. Три дня я ничего не ел, почти не пил, практически не спал и не справлял нужду – и не знал, сколько мне еще тут сидеть, а главное – чего ждать? Через три дня меня вызвали к какому-то тюремному начальнику с посиневшим угрюмым худым лицом и холодными серыми неподвижными глазами. Он внятно и четко произнес несколько фраз о том, что меня сейчас пошлют побриться и умыться, вернут обмундирование и личные вещи и немедленно отправят в расположение части – и все, включая меня самого, эту историю должны забыть. Тут, после продолжительной паузы, моя реакция была неожиданна даже для меня самого – я издал какой-то нечеловеческий вопль, скорее всего – вопль радости, а потом медленно осел на деревянную крашеную лавочку и заплакал как ребенок, навзрыд, и потом еще долго всхлипывал по дороге обратно в Кандалакшу, радостно глядя в окно на леса, поля и на особенно полюбившиеся мне сопки. По возвращении в часть действительно никто ничего мне не припоминал, прапорщик Карпенко, как выяснилось, позвоночник не повредил и отделался легким испугом, да еще выговором от начальства за пьянство. В его взгляде на меня в оставшееся до конца сборов время я все время ловил некую смесь осторожности и уважения. При прощании, перед нашим микро-«дембелем», у него вдруг проснулось неизвестно откуда взявшееся чисто армейское чувство юмора, он приказал мне выйти из строя на три шага вперед и демонстративно расстегнул мне верхнюю пуговицу гимнастерки, расслабил мой ремень и сыпанул песка на вычищенные сапоги. Взвод при этом весьма осторожно хихикал. В Ленинграде мне благополучно выдали диплом с наилучшими пожеланиями дальнейших успехов. Оставалось только выбрать удобное время на выходных и основательно «обмыть» это событие со всеми участниками, зрителями и спонсорами этого многолетнего спектакля под названием «студенческая жизнь».

На этом трогательном эпизоде можно было бы и поставить давно полагающуюся точку, но... Именно в день получения диплома в дверь моей коммуналки раздался звонок. Я крикнул своей пожилой соседке Нине Арсентьевне на кухню, что открою сам. На пороге стоял Васька – тот самый, из госпиталя, но я его сначала и не узнал – он был небрит, грязен, одет в какие-то лохмотья. Он прошел в коридор, я ему показал, где моя комната – и он туда мгновенно проник. Выяснилось, что он сбежал из армии – а за это, как известно, тюрьма и самому сбежавшему и, скорее всего, тем, кто его укрывает, тоже. Боже, опять тюрьма!!!

Ваську я умыл, побрил, накормил, одел – и через неделю его «подпольной» жизни у меня в коммуналке я раздобыл денег в ему на дорогу в родной Казахстан, купил билет на поезд, и с чувством глубокого удовлетворения и с неизменной оглядкой проводил его до перрона и удостоверился, что он действительно «отчалил» из Града Петрова в указанном направлении согласно купленному билету.

Вот, кажется, и все. Теперь в этом повествовании уже можно поставить некую условную точку, что я и не премину сделать, вот так...

Июнь 2005, Кармиель.