Игорь Сапиро МОНОЛОГ В ДИАЛОГЕ

Клопы

Это было в те благословенные времена, когда я, пожив с родителями первые 18 лет в довольно новом, по тем временам, районе Питера около станции метро «Московская», переселился из тамошней хрущевской «распашонки» в собственную отдельную 24-х-метровую (огромную, по питерским коммунальным меркам) комнату в центре Питера на 10-й Красноармейской улице, доставшуюся мне «в наследство» от бабушки с дедушкой, которые к тому времени уже умерли и комната пустовала. Поблизости – Фонтанка, Обводный канал, Балтийский вокзал, прямо рядом – гостиница «Советская». Конечно, наследством это не назовешь, потому и написал в кавычках – тогда все решала прописка по месту жительства, жилье-то было поголовно государственное. Комнату не отобрали только по той причине, что там оставался прописан мой отец – вот и порешили, что неплохо бы не испытывать судьбу и, пока городские власти не обнаружили пустующую жилплощадь, поселить меня там под присмотром пожилой и строгой соседки Нины Арсентьевны. Второй сосед, алкаш Коля, недавно вселившийся, появлялся редко, а если и появлялся, то всегда навеселе, и с опаской, чтоб никого не разбудить, пробирался через темный коридор к себе в комнату. От бабушки с дедушкой мне досталось и все, что было в этой комнате – мебель, посуда, постельное белье и прочие необходимые в хозяйстве вещи. Дом был старый, постройки где-то годов 30-х 19-го века, в комнатах были лепные потолки и тяжелые двери с резьбой, частично обломанной, а большей частью совсем неразличимой под многими слоями грубой пролетарской покраски. Скорее всего, раньше это было единое «буржуйское» жилое помещение для среднего класса чиновника со спальнями, гостиной, детской и библиотекой – так мне это представлялось. Мне не было непривычно жить одному в этой комнате – ведь еще мальчиком я часто оставался у бабушки с дедушкой ночевать – и всегда с удовольствием. Но уже через неделю проживания на моей простыне обнаружилась парочка мелких пятнышек крови, на которые я, естественно, не обратил никакого внимания. Когда приехала моя мама с очередной проверкой степени заполнения холодильника продуктами, она заодно решила снять постельное белье и положить его в корзину – для стирки. Убогие советские стиральные машины тогда еще считались непозволительной роскошью – и белье стиралось в тазу с горячей водой при помощи стиральной доски и куска хозяйственного мыла. Вот тут мама и обнаружила странные пятнышки на простыне. «Дорогуша, да ведь это у тебя клопы!» - сказала она мне по телефону, когда я вернулся из института. Разумеется, я на это только хмыкнул – ну клопы так клопы! Иные люди, как выяснилось, с крысами живут – и ничего, выживают! А в нашей коммуналке уже лет пять как крыс не видели – говорят, залепили крысиные норы цементным раствором вперемежку с битым стеклом и это подействовало устрашающе на вездесущих грызунов. А тут клопы – смех да и только! Так прошло еще некоторое время мирного сосуществования двух миров – людей и клопов. У меня часто оставались ночевать друзья, никто не жаловался на то что «мир клопов» мешает им спать или доставляет какие-либо иные неудобства. Но постепенно я начал замечать за собой что-то вроде чесотки в легкой форме. Пятен на простыне становилось все больше, размером они были все крупнее. При этом виновники сего безобразия до сих пор оставались в тени, без повода на глаза не показывались, да и я тоже в круговерти своей студенческой жизни мало интересовался домашними насекомыми. К тому же выяснилось, что большей частью живут эти твари где-то под обоями, а трогать мои стены не представлялось возможным, потому что это попахивало капремонтом всего дома. И только первые ощутимые следы укусов на теле заставили меня обратить серьезное внимание на казавшихся безобидными мелких круглых бардовых жучков, довольно быстро передвигающихся по любой поверхности. Я осознал, что в мои планы совершенно не входит превратить мое драгоценное жилье в донорский пункт для распоясавшихся паразитов. Найти достойное применения эффективное средство от непрошеных жильцов в короткие сроки не представлялось возможным – люди пользовались в таких случаях коричневой жидкостью под названием «карбофос», вроде бы помогало, но при этом, говорят, сами жильцы тоже не все выживали, а выжившие же этим невероятно гордились и стремились непременно поделиться бесценным опытом со всеми окружающими. Так я прожил еще где-то с месяц, борясь с нехваткой времени, любовью ко всем живым существам, отсутствием в продаже «карбофоса», а также средств для его приобретения, клопы за это время окончательно обнаглели и прогуливались по моей постели уже не только в ночное время, но и при свете дня отнюдь не брезговали совершенно без всякого видимого повода продефилировать по белоснежной, в красных пятнышках, подушке. Однажды-таки мне посчастливилось купить бутылку этого самого «карбофоса», отстояв длиннющую очередь в «Гостином Дворе», и она заняла почетное место в углу комнаты за шкафом.

И вот однажды, наконец, настал тот кошмарный роковой день, когда я проснулся утром от своего ненавистного железного будильника, вскочил, как обычно, с трудом продирая глаза, привычным жестом накинул на шею полотенце и уже было понесся в направлении мест общего пользования, но... вдруг замер прямо посреди комнаты с растопыренными руками, вытаращенными глазами и взглядом, как пишут в умных книгах, устремленным вовнутрь. Я смутно ощутил у себя во рту робкое шевеление мелкого существа явно органического происхождения. Потрогал языком, чтоб убедиться, в правильности реакции нервных окончаний на неизвестный раздражитель, упорно посылающих сигнал тревоги в недопроснувшийся мозг. Когда я достал изо рта это существо, это оказался... что, никак не догадаться? Це ж лементарно, Ватсон! Клоп! Уж насколько я себя считал небрезгливым человеком, но тут от омерзения моя физиономия скривилась настолько, что если б было возможно увеличить до различимых размеров морду этого клопа, то было б видно, с каким ужасом он смотрел на меня, ожидая самого страшного. И это-таки произошло! Я совершенно безжалостно раздавил не только его самого, но и всех его сподвижников, друзей, родственников, однокашников и однокурсников, оказавшихся в зоне досягаемости. Беззастенчиво вытряхнул всю постель, в течение часа спрятал в шкаф все мелкие предметы и сдвинул всю мебель на середину комнаты тыльной стороной наружу, полил всю эту массу вещей этим самым вонючим «карбофосом», что ни у кого не было соблазна туда залезть – и в каком-то диком исступлении, забравшись на полуразвалившуюся стремянку, начал сдирать обои со стен. Под первым слоем плохо приклеенных обоев показался второй, тоже плохо приклеенный, за ним – третий, четвертый и так далее. Клопы целыми колониями в ужасе разбегались кто куда в разные стороны. Многие куски отрывались вместе со всеми слоями и заодно с прогнившей штукатуркой. И тут мой вгляд случайно упал на пожелтевшие от времени куски газет, которыми обычно обклеивают стены перед наклейкой собственно обоев. Сперва бросилось в глаза употребление дореволюционной буквы «ять». Потом я начал вчитываться в смысл статей и объявлений. В контексте тогдашней советской жизни это было похоже на чтение запрещенной литературы. Я совершенно забыл о клопах, сдирание обоев приобрело абсолютно иной смысл, я чувствовал себя опытным археологом – и просто запоем читал статьи и заголовки более чем вековой давности о крестьянской реформе, объявления о покупках продажах, стихи каких-то поэтов, так никогда и не ставших известными, политическую полемику, экономический анализ ситуации в стольном граде Санкт-Петербурге, уголовную хронику.

Не прошло и трех часов, как я почувствовал «карбофосную» дурноту и потерял сознание, свалившись со стремянки. Очнулся в Боткинской больнице, после промывания желудка и еще каких-то процедур. Оказалось, меня нашли заботливые соседи, сбежавшиеся на запах «карбофоса», будучи в полной уверенности, что клопы теперь побегут к ним. Так оно и вышло – только они побежали этажом ниже, где их тоже начали травить, потом – в соседний подъезд, но и там их долго не терпели... Так все жильцы постепенно сделали себе ремонты своих квартир. Какой-то юморист несколькими годами позже «прикалывался» на тему, что в каком-то институте открыли, что клопы живут триста лет, а сам институт существует всего пять лет. Совсем не смешно. Судя по их изворотливости и изобретательности, те «мои» клопы, скорее всего, там тогда и поселились, когда был наклеен первый слой газет под будущие обои.

Вот бы их научить говорить! Сколько всего интересного можно было б узнать, минуя цензуру средств массовой информации!

Август 2005, Кармиель.