Герселия Лубенникова

ТРИ ВСТРЕЧИ

Год, как окончилась война. По всей России голод, но на Украине, несмотря на жесточайшую засуху, которая пожгла все зерновые, выдался небывалый урожай бахчевых и фруктов. Деревья, отягченные плодами, не в силах были удержать листву и стояли в сплошном розово-абрикосовом тумане. Земля вокруг деревьев толстым слоем была усыпана опавшими плодами. Вот в такой фруктовый Эдем и привезли меня на откорм после голодной ташкентской эвакуации. Арбузов, вишни и абрикосов было видимо-невидимо. Люди говорили, что земля вдосталь напилась крови и теперь отдает долг.

Тетя Оля отпаивала меня парным молоком, ненависть к которому я сохранила на всю жизнь. Ранним-рано, после утренней дойки с пятихвостной плеткой для устрашения, оставшейся после оккупации, тетя стояла надо мной с жестяной поллитровой кружкой пенящегося молока и заставляла выпивать до донышка. Если молоко шло обратно, она наливала новую кружку. Так в меня вколачивалось здоровье.

Родственники наши были довольно зажиточными по послевоенным понятиям людьми. У них была корова, свиньи, птица, большой фруктовый сад и небольшой участок с кукурузой и подсолнечником. Кроме того, дядя входил в узкий круг местной начальственной знати и, конечно же, широко пользовался привилегиями, которые в русском языке означаются кратким и емким понятием "блат".

Дом был большим, удобным, совсем городским. Вероятно поэтому он и сохранился - в нем во время войны жили немецкие офицеры. В квартире постоянно работали двое пленных: мадьяр, имени которого я не помню, и немец Карл. Мадьяр что-то прибивал, красил, строгал, а немец Карл рисовал копии с известных картин. На стенах гостиной красовались "Охотники на привале", "Утро в сосновом бору" и "Княжна Тараканова" - непременный набор незатейливого обывательского вкуса. В четырех углах потолка в замысловатых виньетках красовались четыре времени года, написанные маслом. Для удобства ставилась высокая стремянка, на которую взбирался Карл с кистями и большой палитрой наперевес. Я очень хорошо помню этого пожилого человека с виноватой улыбкой.

Работа в доме для них была, конечно же, синекурой. Здесь хорошо и сытно кормили, не изнуряли работой, а тетя Оля, шумная и сердобольная женщина, глядя на застенчивого Карла и всегда веселого мадьяра, уплетающих наваристый борщ, задумчиво говорила: "Тоже ж люди!.."

Эти двое были расконвоированы. Каждый вечер они уходили в лагерь, начальником которого был приятель дяди, и каждое утро приходили, чтобы не спеша делать свою работу. А тетя Оля не подгоняла, понимая их нехитрые уловки.

В воскресные дни все домочадцы и сослуживцы на машинах отправлялись на Северный Донец купаться. Компания собиралась большая, поэтому подавались два американских "студебеккера". С собой из лагеря брали двух музыкантов: аккордеониста и скрипача для услаждения слуха. На берегу раскладывался шумный пикник, а в стороне сидели музыканты и играли модные фокстроты и танго. Потом им подносили чарку и еду. Они кланялись, с благодарностью принимая подношения.

Мне, маленькой девочке, было ужасно стыдно за взрослых - одни по-барски веселятся, а другие им прислуживают. Я была слишком мала, чтобы в последних видеть вчерашних врагов, и видела только одетых в суконные френчи людей, исходящих потом на жаре.

В нашем местечке было два лагеря для военнопленных: эсэсовский и для простых солдат. Эсэсовский был строго охраняем, а вот в армейский мы даже ходили на концерты художественной самодеятельности. Нам ставили стулья в первом ряду, и клоун постоянно обращался ко мне, вытаскивая у меня из волос, из уха конфетки, которые под общий смех мне же вручал. Я смущалась и пряталась за спину тетя Оли, чем вызывала восторг всей солдатни.

* * *

В послевоенные годы в нашем кино крутили трофейные фильмы. В основном это были американские ленты с великолепной Диной Дурбин, с красивыми людьми и красивыми отношениями и непременно со счастливым концом. Женщины носили такие платья, которые при самой разнузданной фантазии не могли родиться в наших головах, а мужчины были напомажены и невозможно благородны! Нашему зажатому, измученному бедностью, войной и казарменным строем человеку такие фильмы были особенно сладостны.

И вот однажды, моя любимая тетя Аня (сестра моей матери) повела меня, тогда, наверное, десятилетнюю девчонку, на один из таких фильмов. Все помню, будто было вчера. Картина называлась "Под кардинальской мантией"! Время действия - гугенотские войны времен кардинала Ришелье. Атмосфера прочитанных уже "Трех мушкетеров", все узнаваемо и поэтому особенно интересно. В роли шпиона кардинала Жиля де Берро с прозвищем "Черная смерть" Конрад Вейдт! ( Вейдт - в американской транскрипции он стал известен мировому кинематографу, по-немецки его фамилия звучит Файдт.) Как же он был неотразим! В широкополой шляпе набекрень, рука лежит на эфесе шпаги, стремительная походка, стальные глаза и белозубая улыбка, от которой дамы на экране и в зрительном зале укладывались штабелями. Ну, как рассказать и описать неповторимую притягательность этого актера?! Это уже потом, когда я стала взрослой и пересмотрела в кинотеатре "Иллюзион" в Москве все фильмы с его участием, я поняла, что это был еще и великий актер! А тогда я впервые в жизни влюбилась и поняла, что такое неразделенная любовь.

Возвращаясь домой, я плакала безутешными слезами. Очень удивленная тетя спросила: "Чего же ты ревешь, ведь все же кончилось хорошо?" Разве она могла понять, что я ревную к этой дылде Маргарите, в которую был влюблен Жиль де Берро и что он никогда, никогда не сможет меня полюбить. Уже дома я слышала, как тетя говорила моей маме: "Ты подумай, какой вкус в этой малявки!"

* * *

Теперь я расскажу, кто же такой Конрад Вейдт. Немецкий актер театра и кино, начинал в Берлине и стал известен в 20-е годы, сыграв роль Сомнамбулы в "Кабинете доктора Калигари". Он много снимался в Англии, Америке, но в 1935 году окончательно покинул Германию после прихода Гитлера к власти. В советском прокате с его участием шли такие фильмы как "Багдадский вор" - колдун Джаффар, "Мужчины в ее жизни" - балетмейстер Станислас, "Индийская гробница" - раджа Ешнапура. Расцвет творчества Конрада Вейдта (Файдта) пришелся на период эмиграции. Американское кино приняло его (у Вейдта был безупречный английский), но роли приходилось играть по контракту, а не по возможностям и желанию. Какой это мог быть граф Монте-Кристо!.. По уровню таланта, фактуре он просто родился, чтобы сыграть эту роль. Когда я вижу к этой роли Депардье, мне жаль усилий и денег, потраченных на фильм. И даже душка-Марэ только приблизился к изображению этого образа. А несыгранный король Клавдий или, даже, тот же Атос?.. Я могу говорить о нем до бесконечности, но пора и честь знать. Просто мне хотелось отдать дань восхищения этому потрясающему актеру.

Шли годы, малявка росла, но так и не избавилась от шока, испытанного на просмотре старого костюмного фильма. Потом были другие фильмы с участием Конрада Вейдта, которые я смотрела бесконечное число раз... Но вот что интересно, мне никогда не хотелось узнать, была ли у него семья, как сложилась личная жизнь... Я читала только о творчестве любимого актера. Вероятно, инстинктивно боялась разочарования.

Умер мой кумир в 1943 году в Голливуде от сердечного приступа во время игры в гольф, прожив ровно полстолетия. Мои детские слезы были уже после его смерти. Конечно же, у меня совсем не было шанса!

* * *

Целина... Кто не помнит первоначального студенческого энтузиазма, с которым отправлялись эшелоны на целину! Так и я, будучи студенткой Кемеровского пединститута, попала в Аило-Атынаковский сельсовет в Алтайском крае.

Жизнь на полевом стане в вагонах, приспособленных под временное жилье, работа на комбайнах, когда соломенная пыль изъедает руки и лицо, поэтому женщины закутывают голову, оставляя только глаза, спрятанные за очками; возвращение после ночной смены "домой" на полевой стан в кромешной тьме под звездным куполом неба; бесконечное перелопачивание горячего зерна - какие только воспоминания не возникают, стоит только открыть клапана памяти! Вот мы с закадычной подружкой, с которой еще в школе в одном классе учились, после ночной смены остались поспать прямо в поле под зародом - так в Сибири называют большие стога. Проснулись одновременно от странного гула. Лежа тихонько, не шевелясь, мы наблюдали за стаей журавлей, опустившихся рядом. Они выклевывали из стерни зернышки и не обращали на нас никакого внимания. Вероятно, мы казались им кучей тряпья. Потом один журавль как-то особенно громко крикнул, все засуетились, замахали крыльями... Вот оторвался от земли первый, за ним стали подниматься остальные. Какое-то время они летели хаотично, затем стали выстраиваться в клин. Ну, разве такое забудешь?

До глубокой осени работал наш отряд в совхозе. Конечно же, за это время перезнакомились и подружились с местными жителями, для которых мы были посланцами из большого мира. Они топили нам баню, угощали домашней едой, грели воду для наших постирушек. Словом, помогали, скрашивали нашу неустроенную полевую жизнь, как могли.

К моему тогдашнему удивлению под именем Генка скрывался Гюнтер, а девчонка, которая ходила за мной по пятам и которую все обидно звали Шельмой, на самом деле звалась Хельмой Бадер. Половина населения деревни была немецкой. Странно было слышать немецкую речь из уст ну совершенно нашенской деревенской женщины, которая абсолютно ничем не отличалась от тети Стеши или тетя Даши. Должна сказать, что я тогда ничего не понимала и задавала прямые вопросы, на которые никто прямо не отвечал. Мы вместе жили, работали, но никто из них ни словом не обмолвился о своей судьбе. Уста были запечатаны. Да и чему удивляться - Сталин умел это делать.

Так вот Хельма... Она выбрала меня, как выбирает себе хозяина собачонка, пристроившись к прохожему. Выбрала и бежит рядом, пока ее не отпугнут. Трудно сказать, почему совершенно разные люди вдруг тянутся друг к другу, на короткий период прилипают намертво - ниточка с иголочкой, хотя всем течением жизни им не должно быть вместе. Вот так и мы с Хельмой. Она была младше меня, совершенно необразованна, но в ней было неистребимое любопытство к другой жизни. Она хотела знать все: как живут в городе, какие дома, что такое троллейбус, а мой рассказ про метрополитен был воспринят как сказка, в которую не вот и поверишь... Но больше всего ее интересовали артисты. О них она могла слушать до бесконечности: в каком кино играет, какой в жизни, кто жена или муж. И очень удивлялись, когда я говорила, что не знакома с ними в жизни. По ее разумению я непременно должна была всех знать лично - ведь знает же она всех в деревне! - так как родом я из Москвы, а значит почти небожитель. Эта девочка просто представить себе не могла, каких размеров Москва, сколько домов и людей. Она недоверчиво косила глаза и тянула: "Вре-е-ешь..."

Прошли годы, нас всех разбросало по планете. Где ты, Хельма Бадер, моя недолгая подружка 1957 года? Откликнись!