Дмитрий Лубенников РОММЕЛЬ

…и чуткость.

            Помню, когда  я служил у Роммеля, он всегда был чуток с нижними чинами, умел в трудную минуту поддержать, настроение поднять. Как-то раз у нас вода кончилась. Не только личному составу нечем было утолить жажду,  но и в радиаторы заливать было  нечего.  Приуныли  бойцы. Отец родной, выйдя после освежающего душа на плац и увидев, как солдаты лежат под растянутыми тентами, смекнул, что во вверенных ему войсках понизился боевой дух. Понимая, что не всегда надо укреплять дисциплину репрессивными мерами, он решил просто поговорить с людьми по душам. Скомандовав общее построение, он начал рассказывать бойцам о фатерлянде, о рейнских винах и снежных Альпах, о тирольских лугах с сочной травой и тенистых  лесах. Пружинисто вышагивая перед строем, по-простецки балагурил о молодых годах, когда, отдыхая в Швейцарии на озерах, он приударял за дебелыми крестьянскими девками и пил легкие крестьянские вина. Поделился с молодежью опытом охоты на оленя в заснеженном имении маршала Геринга. Хитровато подмигивая ветеранам, намекал на интимные отношения с дамами из круга аристократии.

            После трех часов речей, подняв боевой дух армии на небывалую высоту, отец родной приказал всем разбирать-собирать танки на время, а сам с чувством выполненного долга пошел принимать душ.

...и нижние чины.

Помнится, когда я служил у Роммеля, отец родной всегда строг был к тунеядцам и лоботрясам.  Идет, бывалоча, по биваку и высматривает, кто портянки офицерские стирает, а кто и украдкой бездельничает. Подойдет отец родной к такому и так спросит строго: "Ты, какого батальону будешь, шайзе?", потому как ласков был с нижними чинами. И уж после того за парабеллум тянется. Тот, конечно, плести начинает, что при деле он и ружье у него, вот, для ентого, но прозорлив был отец родной, ор-рел! Не даром его Лисом прозвали: стрельнет шельму и уж к другому направляется. Так и палит весь день, пока порядок не наведет или офицеры не оттащат, объяснят, что часовые это. Ну, конечно, тут всем по Железному кресту и... там... с почестями. Отходчив был, упрекнуть нельзя. Да-а.

                                                           …и техника.

Помню, когда я служил у Роммеля, он очень технику любил. Подойдет, бывалоча, к танку и ну - инструментом орудовать. Все разберет, каждую детальку тряпочкой протрет, песочком отполирует и разложит на подстилочке. Сядет рядышком и любуется. Долго так может сидеть, никто ему мешать не моги, шлепнет! Сидит так до вечера, вздыхает, всплакнет о своем, пнет ногой, разметает и уж в темноте соберет все обратно. Англичане очень этих танков пугались.

                                                           …и маскировка.

            Помню, когда я служил у Роммеля, он был знатный мастер маскировки и не упускал случая поднять уровень знаний в этой области у личного состава. Самолично разрисовывал танки и обмундирование подчиненных в защитные цвета. Как-то ночью, он поднял армию на построение и зычно зачитал приказ: "Ор-рлы, объявляю учения по маскировке! Кого завтра обнаружу, р-растреляю к чертовой матери!" И пошел спать. Наутро он так никого и не нашел.

…и качество питания.

            Помнится, когда я служил у Роммеля, он всегда старался быть ближе к нижним чинам. Всегда делил с ними тяготы походной жизни, интересовался бытом,  нуждами простых солдат. А, уж, как строго следил за качеством питания! Бывалоча, как обед, он  к солдатскому котлу, и ну пробовать! Отпробует, стенки котла до блеска оближет и быстренько так к другому бежит. Пока все котлы не проверит, никого к еде не подпустит! Тут адъютанты мешать не смели, шутка ли, здоровье личного состава!

                                                           …и песни.

            Помню, когда я служил у Роммеля, он тож петь любил, только стеснялся очень. Поэтому пел он по ночам, когда его никто не слышит.  А песен  много знал, аккурат на всю ночь хватало - как с вечера затянет, так к побудке и пропоется.  Бывалоча, стоит посередь бивака и заливается, сердешный, а окрест тишь такая, что в Эль-Аламейне слыхать! Ну, натурально, с утра все отсыпаются, никто никуда не наступает, а англичане боятся, думают: "Что это, Лис Пустыни опять каверзу, какую им задумал?"

                                                           …и сочувствие.

            Помню, когда я служил у Роммеля, он тож о здоровье нижних чинов пекся. Бывалоча, шагает по лазарету, парадно так, в мундире с медалями. Ласково так, к кому подойдет-спросит: "Как здоровьишко, ор-рел?" Тот, конечно, рад стараться: "Здоров, Ваше благородие!" - а сам-то в крови весь. Отец-то родной знамо-дело крови повидал, ведомо ему, что с такой потерей не живут, ну и стрельнет из жалости и слезу обязательно прольет, ну там: "Спи, герой, для тебя война уже кончилась!", и к другому уже, который покровавее - шасть! Ежели адъютанты не оттащат, то всех хирургов положит!

…и укрепрайон.

            Помнится, когда я служил у Роммеля, пошли мы в наступление. Солнце, жара, песок в пушках! Глядь, впереди укрепрайон! Англичане, известное дело! И молчат, не стреляют, хитрые. Отец родной гением войны был, тут же команда в шлемофонах: "Р-развернуть позиции! Ар-ртподготовка!" Долго мы их крыли, все сровняли с землей, только одну высотку ну никак не своротим, она формы такой была, что все снаряды от ей рикошетили. Опять команда: "Взять высотку!" Развернули и в атаку. А там, как ближе подошли, мощный дот и ни входа, ни выхода. Англичане плотно засели, не подкопаться, но приказ есть приказ! Рванули одну стену и внутрь, а там темень, эти гады нам свет отключили, чтоб мы, значит, после солнца ничего не видели. Ничего, гранатами закидываем, потом автоматы и все глубже и глубже внутрь. Этот дот у них, видать, самый главный был, коридоров там тьма, комнаты всякие. Мы день целый угробили, пока овладели ситуацией, а уж личного состава положили сколько! Глядь, штурмовики тащат кого-то. Весь в бинтах, худющий, в ящике прятался. Отец родной  сам-прозорлив был, ему гестапо ни к чему, допросил по форме. Тот упирался поначалу, мол, ранен, там, не жрамши, а потом заговорил, все сказал, что надо было. Расстреляли его опосля, чего кормить-то зазря, тем более, что он говорил, что то ли сто лет не ел, то ли тыщу, то ли две.