Игорь Сапиро

Встречи с отцом

Отец поселился на краю света. Так часто говорила наша бабушка, когда ей
в очередной раз казалось, что мы с моей младшей сестрой опять обделены
отцовским вниманием. Мы не знали, как на это реагировать, и предпочитали помалкивать,
нарочно делая вид, что тема эта нам не слишком интересна. Впрочем, бабушка
обычно говорила это по-доброму и даже с некоторой долей иронии. Думаю, это потому,
что страна наша очень маленькая, и тут порой кажется, что даже камни,
валяющиеся по краям асфальтовых дорог, обязательно где-то когда-то встречались
или были знакомы, или слышали друг о друге от прочих знакомых камней – и в
такой стране, очевидно, само понятие "край света" никак нельзя воспринимать без
юмора. Но, как ни странно, отцу, после его расставания с мамой, удалось найти для жилья
именно такой заповедный уголок. "Подальше от разных кривотолков" – как позже
он как-то вскользь обмолвился. А пока что, через пару недель после своего новоселья,
отец приехал и взял нас с сестрой с собой, чтоб показать, где он теперь будет жить.

Мы выехали из нашего района белых одноэтажных домиков с черепичными крышами,
проехали через весь город, через торговые центры, через жилые кварталы и промышленные
предприятия – и выехали из городской зоны на простор, где среди невысоких каменистых гор
и зелёных холмов прячутся поля, сады, небольшие посёлки и просто отдельные жилые
строения. Не прошло всего-то и получаса, как мы уже подъезжали к каким-то массивным
поселковым воротам, заросшим густым колючим кустарником, обильно украшенным
розово-белыми цветами. Мне тут подумалось, что в нашей удивительной стране не
только придорожные камни водят знакомство между собой, но и кустарники с
цветами всегда обязательно колючие и обязательно густые, так что неколючий и
свободно растущий одинокий куст выглядит, по меньшей мере, странно – словно
беспричинный дерзкий вызов общинной гармонии окружающей флоры. Между тем отец
куда-то позвонил – и створка ворот медленно и с тихим скрипом поехала в сторону,
открывая поистине сказочный вид на зелёную и цветущую аллею, извивающуюся и
теряющуюся уже прямо тут же, невдалеке, в окружающем её сосновом лесу. Мы
проехали немного вперёд и ворота за нами заботливо и неторопливо закрылись – с
тем же едва слышным скрипом и шорохом кустарника. Машина медленно поехала дальше
по аллее и по обе стороны этой аллеи, в глубине леса, виднелись какие-то
приземистые строения, почти сливающиеся с окружающей зеленью, детские качели между
деревьями и причудливые глиняные скульптуры. Кое-где попадались фрагменты
изгороди из тонкого бамбука или тростника и то там, то тут встречались небольшие
цветники внутри, якобы небрежно брошенных на землю, старых автомобильных покрышек.
А за очередным поворотом вдруг открылась небольшая плантация огромных кактусов
с плодами – и тут же скрылась, заслонённая свисающими с деревьев прямо над
дорогой мандаринами и гранатами. Вот ещё поворот – и машина заехала в лес и
через несколько метров остановилась прямо между деревьев – и тогда отец
скомандовал нам выходить.

Сразу то, что ощутилось мгновенно – это воздух.
Свежий, насыщенный запахами леса, цветов и плодов, он явно отличался от нашего
привычного городского запаха. Мы выросли и живём отнюдь не в самом бедном районе,
у нас всё отлично благоустроено, много зелёных насаждений, парков, детских площадок
и всё такое. Но то место, где мы сейчас оказались, словно осталось частью дикой природы,
лишь слегка "подправленной" человеком для своих минимальных нужд.
И к тому же это надо хотя бы немножко опять же представлять себе нашу страну,
где давно известно, что у каждого клочка земли, даже самого маленького, есть свой хозяин
и что эта земля всегда для чего-то обязательно предназначена и использована – надо это знать,
чтоб понять и ощутить всё то наше удивление и неожиданную радость от такой своеобразной
"находки" отца.

Впрочем, я не вполне уверен, вернее, не совсем помню, была ли эта радость
осознанной, или мне это уже позже придумалось – ведь мы были всё-таки маленькими детьми и,
скорее всего, не осознавали ни "тесноты" нашей страны, ни загрязнённости
воздуха в городах, ни ценности красоты и гармонии природы. Нам гораздо больше были
интересны "рукотворные" вещи, так называемые "плоды цивилизации" – сперва
искусственное детское питание, потом – красочные детские площадки, потом – телевизор,
компьютер, Интернет, шоколад, "Макдональдс", чипсы, кетчуп, кока-кола
и всё в таком духе. Но... на этот раз... привычно авторитетное мнение отца приоткрывало
нам другой мир. "Папа сказал, что это хорошо" – в данном случае именно так
выглядела формула нашего познания, и мы с любопытством оглядывались, щурились от весеннего
солнца и осторожно принюхивались к незнакомым доселе запахам.

От крохотной импровизированной "лесной" стоянки машины вглубь
леса вела небольшая тропинка – к маленькому и не слишком ухоженному кирпичному строению,
которое и было представлено нам как новое жильё отца. Дом стоял на пологом, но ровном склоне,
поэтому его дальняя часть опиралась на небольшие бетонные столбы, а к входной
двери снаружи вела вверх лестница из нескольких каменных ступенек. Сразу за домом
была видна невысокая изгородь из колючего цветастого кустарника, а за ней – тут
же начинался крутой горный обрыв – и тогда становилось вдруг понятно, что этот
сказочный лес, по которому мы сейчас ехали, тоже весь находится над обрывом
этой огромной горы. Отсюда открывался потрясающий вид на более низкие
окружающие холмы и горы, а там, вдалеке, внизу, сквозь дымку тумана в ущельях
гор, проглядывался кусочек Большого Озера, иногда ярко сверкающий, а иногда
тускло переливающийся в солнечных лучах. Слева от порога дома на слегка
вытоптанной травянистой лужайке стоял небольшой деревянный стол, несколько
стульев, а на ветке ближайшего дерева висел "сидячий" гамак. Тут же,
неподалёку, стоял маленький мангал на длинных проржавевших ножках, а над ним
был распахнут "сетчатый" тент от солнца, и сбоку сушились какие-то
простыни на натянутых между деревьями верёвках. А ещё, что было самым
неожиданным – между деревьев, нисколько не смущаясь человеческого присутствия,
бродил... павлин! Настоящий! Неспешно так бродил, важно, свысока и с
любопытством разглядывал всё вокруг, а заодно и только что приехавших гостей,
раз уж они попали в поле его зрения.

Пока мы оглядывались, отец немного позвенел ключами,
открывая дверь, и позвал нас зайти в дом. Мы поднялись по ступенькам,
зашли вовнутрь и сразу поняли, что "домом" этот вид жилплощади
можно назвать, как говорится, с большой-большой натяжкой.
Даже то, что обычно называлось квартирой в нашем понимании,
не очень-то подходило по определению. Нам приходилось бывать в
гостях у наших родственников, у друзей, у друзей или сотрудников наших родителей
– но нет, ни разу нам не встречалось помещение для жилья такого вот типа.
При входе слева была маленькая кухонька с холодильником в углу, отчётливо
напоминающим музейный экспонат, тут же справа от входа – дверь в душевую и
совмещённый с ней туалет, рядом чуть дальше был небольшой стенной шкаф для
всякой хозяйственной утвари, на дверце этого шкафа висела верхняя одежда, снизу
стояла обувь. Сразу тут же прямо был дверной проём без двери, который вёл в
довольно просторную, но единственную комнату. "Вот и всё моё жилое
пространство, необходимое и достаточное" – так в шутку отец любил говорить
об этом своём домике в лесу. Он сразу оговорился, что обжиться ещё не успел –
у правой стены располагалось некое подобие широкой двуспальной кровати с каким-то,
видимо, старым матрацем, тщательно застеленным новым покрывалом, в другом углу
красовался телевизор какой-то уж очень древней модели, какие я видел только на
картинках из детских книжек самого отца, в третьем углу стоял отцовский рабочий
компьютер, четвёртый угол комнаты занимал большой встроенный стенной шкаф и
возле него какое-то старое кресло, пыльное и в выцветших пятнах, в которое,
кинув раз на него взгляд, садиться уже совершенно не хотелось. Посреди комнаты
стоял стол, судя по всему, наспех сделанный из отслужившей своё школьной парты,
вполне, однако, ещё крепкой и устойчивой, и накрыт этот стол был новенькой
разноцветной и очень даже аппетитной "фруктовой" клеёнкой. Вокруг
стола стояли три "разномастных" стула, а на кухне краем глаза мы
заметили высокую табуретку (с такой прыгать на кровать – ух какое удовольствие
неописуемое!).

Короче, вот так нам и стало наглядно понятно, что же  действительно
человеку "необходимо и достаточно" для его одинокого существования.
Помню, мы с сестрой сперва неловко переминались с ноги на ногу, оглядывали
отцовские "хоромы", переглядывались и грустно размышляли,
чем же нам можно будет себя занять в эдакой "дыре Отечества",
когда папа будет брать нас погостить к себе на выходные...
Но... стоит воздать хвалу непосредственной детской психике,
которая способна совмещать, казалось бы, несовместимые для взрослого ума, вещи.
Мы довольно быстро освоились, приняв этот новый и непривычный нам отцовский мир
как ещё одну сторону несомненного многообразия жизни, как ещё одну некую часть
бытия, которой ещё только предстоит начинать строиться и развиваться. И мы не
ошиблись – очень скоро, по мере того, как быстро и с воодушевлением отец
обустраивал своё жилище и прилегающие к нему лесные окрестности, нам всё больше
и больше казалось, что такая форма существования тоже отнюдь не только
допустима, но и, возможно, очень даже привлекательна.

Работа отца, которая приносила вполне сносный заработок,
была связана с выполнением различных заданий на компьютере и отсылкой их
через Интернет заказчику. Иногда отцу приходилось ездить куда-нибудь
с целью лично заключить подобную сделку или продемонстрировать свои знания
и возможности в виде лекции на заданную тему.
Поэтому первое, что появилось в новом отцовском быту – это подключение его
рабочего компьютера к Интернету. Потом, по нашей "детской" просьбе, в
его каморке появилось кабельное телевидение и домашний телефон. Мне никогда не
приходилось задумываться, откуда в этой райской лесной зоне вообще появились
такие средства коммуникации, я ведь родился уже в эту, нынешнюю, эпоху, когда
любые средства связи в любой точке планеты считаются делом само собой
разумеющимся – и уж тем более это должно быть очевидно, когда мы находимся в
каком-то получасе езды от нашей, городской, цивилизации. Дверной проём, который
раньше был вообще без двери, теперь украсился старым тёплым одеялом, позволяющим
хранить в комнате тепло, когда на улице зима, и прохладу, если на дворе жаркое
лето. К гамаку на полянке вскоре было подведено электричество и теперь можно
было часто наблюдать отца работающим на ноутбуке прямо из своего гамака – во
Всемирную Сеть – вот идиллия-то!

А мы тем временем потихоньку по возможности начинали изучать мир,
живущий по соседству с нашим отцом – ведь другие лесные жители довольно часто
напоминали нам о своём существовании. То где-то были слышны звуки скрипки или фортепьяно,
то звонкий детский смех отдавался лесным эхом, то весь вечер откуда-то доносились
причудливые джазовые композиции. А как пели птицы по утрам! Мне сейчас уже иногда
становится жалко, что мы тогда были всё-таки "городскими" детьми, шумными,
экспрессивными, деятельными – и  мы далеко не всегда были способны обратить
внимание на тихие и спокойные звуки этого окружающего нас мира, который вовсе
не навязывал нам своё присутствие, а просто размеренно и гармонично существовал
где-то, существовал параллельно со всеми нашими суетными интересами и
проблемами – а ведь достаточно было только остановиться и прислушаться...

Отец слыл человеком неразговорчивым, мама даже иногда называла
его замкнутым. Ей оно виднее, конечно, она его лучше знает, наверное.
Но мне совершенно так не казалось. Возможно, отчасти потому, что некоторые
черты характера отца передались и мне, и его молчание мне чаще всего виделось
вполне уместным и обоснованным, а больше, думаю, оттого, что отец почти всегда
с охотой и с удовольствием был готов поговорить со мной или с сестрёнкой,
какую бы тему ни случалось затронуть. При этом мы могли долго не видеться
и потом, при встрече, поздороваться, спросить дежурное "как дела?",
получить дежурный ответ "нормально" – и продолжить заниматься
каждый своими делами. Но так было всё-таки редко – как правило, всегда находилась
не только сама тема для разговора, но и тут же всплывали какие-то интересные вопросы,
которые обычно просто "сидят" где-то в подсознании и словно ждут, когда же
подвернётся подходящий разговор? Уже сейчас, спустя годы, я вспоминаю наши
разговоры с отцом и даже могу попытаться проанализировать, какие же именно из его
мнений и суждений повлияли на формирование меня сегодняшнего, а что я усваивал
самостоятельно или из других источников. Зачем мне это? Не знаю. Просто последнее
время чаще думаю об отце и часто неожиданно вспоминаю разные эпизоды. Странно
устроена память.

С самого раннего детства, думаю, мне было ясно и привычно то, что отец
никогда не разговаривает со мной как с ребёнком, которого он обязан "учить уму-разуму".
Я всегда чувствовал, а отец не стеснялся давать мне это понять, что это наше с ним общение
нужно нам обоим в равной мере – и это создавало некий тип отношений, который
можно было бы назвать условно-дружескими. Условно, потому что я, конечно, исключаю те
моменты из совсем уж раннего детства, когда я однозначно выводил отца из себя, сперва
удостаивался замечания, потом окрика, потом я тут же получал незамедлительный подзатыльник
или шлепок, или весьма ощутимо был схвачен за ухо. А потом отец тут же (весьма неуклюже, кстати)
приносил непременные извинения в "превышении допустимых полномочий" или
за "излишнюю эмоциональность" – и дальше жизнь снова входила в нормальное русло,
конфликт считался исчерпанным, и не оставалось ни взаимных претензий, ни тем
более обиды. Да и такое вообще случалось редко, но в памяти, однако, навсегда
отпечаталось, что отец не терпит неуважительного отношения ни к себе, ни ко
всему тому, что ему важно и дорого – и он всегда обратит на это внимание, и,
несомненно, может наказать.

Хочется сказать, что особо примечательным моментом нашего обычного общения с отцом
было, пожалуй, то, что у меня всегда складывалось такое впечатление, будто он
никогда не знал однозначного ответа на поставленный вопрос. Он сперва задумывался
на несколько мгновений, хмыкал, смешно двигал бровями, пожимал плечами, а потом,
жестикулируя, начинал объяснять, рассуждать или строить предположения.
Возможно, отчасти, именно так оно и было, а, может, это была просто некая
растерянность, когда разговариваешь с несведущим в данной области человеком, в
данном случае – с ребёнком, и даже не знаешь, с чего начать. Но, думаю, именно
это неким странным образом создавало в наших беседах атмосферу
непредсказуемости и заинтересованности. А ещё у отца в доме всегда висела на
стене небольшая рисовальная доска, как в школе, только поменьше, и рядом лежали
разноцветные фломастеры. Очень часто случалось так, что ему приходила в голову
неожиданная идея, как выразить свою мысль графически – и он незамедлительно
кидался к этой доске и наспех рисовал какие-то эскизы или схемы, попутно
объясняя, что и зачем там нарисовано. Само собой, по ходу этого процесса вдруг
выяснялось, что изображение на доске несовершенно и не со всех сторон правильно
отражает обсуждаемую тему или идею – и отец тут же останавливался, задумывался
и, спешно извиняясь, мгновенно стирал лишнее и с гордостью добавлял что-то
новое. Через некоторое время вполне могло оказаться, что и исправленный рисунок
также требует доработки. Тогда процесс повторялся снова. Однако... это было
интересно! Даже можно было бы сказать, что наш папа перфекционист. Впрочем, если
так "обозвать" человека, который всегда уделяет пристальное внимание
деталям совсем не меньше, чем собственно самой сути явления, то, думаю, что для
него это был бы даже комплимент.

А ещё я никогда не мог в точности определить, к какому классу или виду
знаний и умений относится всё, что связано с нашим отцом. С одной стороны, его
можно было отнести к категории людей с чисто техническим складом ума.
Но с другой стороны, его суждения и размышления о различных направлениях искусства,
о психологии личности, о природе социальных явлений, о человеческих взаимоотношениях
и о многом другом – всё это никак не вязалось с традиционным образом "узколобого технаря".
Так или иначе, но мы, его дети, в то время об этом, конечно, не задумывались и
воспринимали отца как данность – ну вот такой он есть, и так оно и должно быть,
значит.

"Ты меня не слушаешь..." – уже в который
раз отец произносит эту фразу, на которую я каждый раз удивлённо, но неизменно
монотонно, возражаю "я тебя слышу, папа". Но на этот раз тема имеет
продолжение – "слышишь – это да, но ведь не слушаешь же..." И в
воздухе тревожно повисает вопросительная пауза. Дело было во время занятий
физикой. Отец подробно и увлечённо рассказывал мне, как решается какая-то
задача. На каждое отцовское "понятно?", "ясно?",
"ага?" или "да? правильно?" я уверенно и согласно кивал
головой, всем своим существом выражая безоговорочную поддержку ходу мыслей
отца. Мне и самому-то в голову не пришло, что в какой-то момент, ещё в самом
начале его объяснения, я отвлёкся, и мысли мои потекли в совершенно ином
направлении. Но, то ли из уважения к отцу, к его опыту и знаниям, то ли из
нежелания обидеть его своим сиюминутным но неподконтрольным безразличием к происходящему,
я совершенно машинально продолжал согласно кивать, иногда глубокомысленно повторяя
сказанное, и даже задавал ничего не значащие "очевидные" вопросы – и
всё это будучи абсолютно уверенным, что отцу не слишком заметно моё
"отсутствие". И в какой-то момент, как гром среди ясного неба –
"ты меня не слушаешь, расскажи, о чём я сейчас говорил?". "Да
конечно я слушаю, папа, ты говорил про..." – и повторяю с умным видом
несколько последних фраз, на ходу пытаясь перекроить их так, чтоб создавалось
впечатление, будто говорю "своими словами". Отец хитро улыбнулся и спокойно
уточнил:

– Я тебя просил рассказать не "про что?", а "о чём?". Чувствуешь разницу?

– Да, я ведь так и рассказал, разве это не одно и то же?

– Дело в том, что можно рассказать "про что" – и это будет
краткое или подробное описание происходящих событий, фактов, сюжета.
Такое описание можно составить, не сильно затрудняя себя
осмыслением происходящего, но зато оно будет совершенно однозначным, в нём нет
личного отношения, просто констатация фактов. Факты, правда, тоже можно
"подать" по-разному, но это уже намеренная хитрость, игра,
"подтасовка фактов", и я сейчас вообще не об этом. А можно попытаться
рассказать "о чём", рассказать о смысле, о сути происходящего – и
такой подход требует большей вдумчивости, анализа, обобщения, связывания
отдельных разрозненных частей, собственного мнения, знаний предыстории вопроса,
а, следовательно, и результат такого анализа у разных людей может быть разным –
и отсюда уже может появиться многозначность.

– Странно, мне казалось, что именно смысл происходящего – он и отражается фактами...
Интересно, как же должен был бы звучать мой ответ?

– Думаю, здесь есть некая неточность, о которой ты просто не задумывался.
Дело в том, что одно и то же событие может быть по-разному истолковано
разными людьми, да ещё и при разных обстоятельствах. И в итоге мы можем
получить огромное множество мнений относительно этого события.
А ответ твой мог бы, допустим, начинаться с фразы
"эта задача учит нас тому, что..." – и это бы уже говорило о том, что
ты пытаешься элементарно обобщить сказанное, найти ему своё, личное, объяснение
– и именно это, кстати, называется "понять" в смысле – осознать.
В противном случае мы просто пытаемся автоматически запомнить – и есть много
людей, обладающих очень хорошей памятью и способных запомнить большое
количество информации, однако, не слишком вдаваясь в её суть и в то, нужна ли
она им вообще. Честно говоря, у меня-то самого ужасно плохая память на такие
вещи, мне никогда не удавалось что-то запомнить автоматически и я часто по-доброму
завидовал своим сверстникам, у которых были такие способности – ведь иногда это
очень удобно, например, для сдачи экзамена по какому-то совершенно ненужному
предмету, о котором можно уже на следующий день забыть... Ну да ладно, мы,
кажется, отклонились от темы.

– Да это ты всё время отклоняешься, а я в
итоге останусь без физики на завтра, – пошутил я мимоходом.

– Не в физике счастье, – парировал отец, и уже
было собрался вернуться к исходной теме, но вдруг, видимо, ему что-то
захотелось добавить, что-то показалось недосказанным, раз уж зашла об этом
речь, и он продолжил говорить, предваряя новую тираду своим смешным "да, кстати...".
Я и сейчас поймал себя на мысли, что жду, когда же он скажет
своё "да, кстати..." и продолжит рассуждать о вещах более интересных,
чем какая-то там задача по физике.

– Да, кстати, обрати внимание, что даже когда
ты сидишь и просто читаешь книгу, в какой-то момент твои мысли могут незаметно
отвлечься на какую-нибудь твою личную ассоциацию от прочитанного, а глаза будут
продолжать читать и читать, пока ты сам вдруг не спохватишься, что ничего из
последнего прочитанного не понял и не осознал. Знакомо тебе такое?

– Да, конечно знакомо. Только я не понимаю,
чем это плохо? Ну, отвлёкся человек, с кем не бывает!

– Ты прав, конечно, дорогой, ничего страшного.
Но ведь я уже говорил, что смысл происходящего целиком зависит от обстоятельств,
иногда говорят – зависит от контекста. Если ты отвлёкся от моих
объяснений задачи по физике, то цена за это – либо твоё непонимание, либо моя
обида, либо повторное объяснение – и это не так страшно, а вот если ты отвлёкся
от вождения автомобиля и поэтому сбил человека, то цена этому неизмеримо больше
цены незнания урока физики, ведь так?

– Конечно. Но мне кажется, что ты берёшь в качестве примера крайность...

– Да, и тут ты прав – более того, я делаю это намеренно,
поскольку только через крайне обострённые обстоятельства можно
проявить и осознать важность того или иного, казалось бы, малозначимого
явления. В обычной спокойной жизни всё выглядит очень даже безобидно – и это, к
сожалению, именно та причина, по которой вполне хорошие и доброжелательные люди
совершают повседневные маленькие ошибки, не предполагая, к каким, возможно,
страшным и необратимым последствиям они могут привести позже. А может быть и не
приведут – но отнюдь это не причина, чтоб об этом не думать вовсе. Ведь тебе же
не приходит в голову сунуть руку в кипящую воду в кастрюле, правда? А почему?
Потому что ты знаешь заранее о печальных последствиях – и они тебе совсем не
кажутся безобидными, не так ли? – тут отец улыбнулся и слегка похлопал меня по
плечу, – как бы то ни было, но в случае с кипящей водой ты действуешь
непроизвольно, автоматически, на основании уже имеющегося опыта, а в жизни
встречается масса случаев, когда для принятия решения надо думать и
анализировать, и делать это по возможности правильно, а очень во многих случаях
надо делать это максимально быстро, иначе время будет безвозвратно упущено,
а в других случаях, наоборот, не торопиться, чтоб в спешке не совершить ошибку.
Всё зависит от обстоятельств.

Тут отец задумался.

– Знаешь, – продолжил он так же задумчиво
после недолгой паузы, – я бы разделил все действия человека на две категории – автоматизм
и творчество. Автоматически мы совершаем неосознаваемые поступки,
сюда же можно отнести и условные рефлексы, и привычные повседневные действия.
Какое у них у всех главное свойство, как думаешь?

– Возможно, мы уделяем им меньше внимания... –
предположил я не очень уверенно.

– Умница! – и отец просиял от радости и гордости,
кажется, не меньшей, чем если бы его сын получил Нобелевскую премию, – действительно,
так оно и есть! Физиология человека устроена так, что он не может удерживать своё внимание
на двух объектах одновременно, поэтому часто  и употребляют термин "луч внимания" – куда
этот луч направлен, на том объекте мы и сосредоточены.

– А как же пишут про Юлия Цезаря, что он мог делать несколько дел одновременно, а?
Разве ему не требовалось такое "множественное" внимание?

– Видишь ли, физиологию нашу изменить нельзя,
но можно натренироваться быстро "переключать" внимание с объекта на
объект так, чтоб получалось некое "распределённое" между объектами
внимание. Впрочем, согласись, что чем больше объектов ты стараешься удержать в
зоне своего внимания, тем меньше внимания достаётся каждому из них. Самый
простой пример – жонглирование. Одним шариком жонглировать чрезвычайно просто,
двумя – несложно научиться, тремя – нужно потратить время, четырьмя – нужно
потратить больше времени, и это уже ближе к профессии циркача. А вся проблема –
в скорости переключения внимания. При этом надо учитывать, что все люди разные.
Не будем говорить, что кто-то способный, а кто-то не очень – точнее сказать, что
у каждого есть род деятельности, к которому он предрасположен больше, а к
другим родам деятельности – меньше. Если у тебя обучение жонглированию тремя
шариками займёт больше десяти лет, то, может, не стоит делать главную ставку в
жизни на работу жонглёром в цирке? – тут отец насмешливо поднял указательный
палец к небу и продолжил, – зато, возможно, твоё умение сосредотачиваться на
одном единственном шарике пригодится в какой-нибудь научно-исследовательской
деятельности или в проектировании, где скорость переключения внимания не только
не нужна, но может быть даже и вредна, вот... Так что я хотел сказать? Ах да – вот
именно нашу реакцию, наши ответные действия на всё, что привлекает наше внимание,
можно назвать творческим процессом. Как правило, это связано с
поиском решения какой-нибудь проблемы, большой или совсем маленькой, неважно – но
зачастую это даже может потребовать максимальной сосредоточенности. А вот само
внимание может быть осознанным, а может быть и непроизвольным. Осознанно ты, к
примеру, учишься в школе, делаешь уроки – и такое сосредоточение внимания,
естественно, требует некоторых усилий, терпения, усидчивости. А непроизвольное
внимание не требует усилий, оно само по себе "притягивается" к
объекту – это бывает, срабатывает в каких-то критических ситуациях, когда надо
быстро принять верное решение – и это захватывает всё внимание человека целиком,
ему некогда в данный момент параллельно думать о вещах менее важных. Или когда
человек увлечён любимым делом, сосредоточен – и тогда всё остальное ему просто мешает.

– О-о-о, значит, когда я просто увлечённо смотрю телевизор – это тоже творческий процесс? Па, ни одна педагогическая доктрина тебя не поддержит!

Отец расхохотался, а потом сказал уже более серьёзно:

– А разве я сказал, что творческий процесс –
это всегда нужно и полезно? Отнюдь. История знает массу примеров, когда
творческая активность, допустим, некоторых одиозных личностей приводила к
ужасным трагедиям целых народов. Творчество – оно ведь далеко не всегда во
благо, иногда, чтобы не наделать глупостей, лучше бездействовать. Более того, в
очень многих случаях и "нетворческий" автоматизм тоже может быть
полезен – к примеру, когда выполняешь какую-то хорошо знакомую, но не очень
приятную работу, то автоматизм помогает в этот момент занять свои мысли чем-то
более интересным, вот. Но... тебе, вероятно, будет приятно услышать
положительный ответ по поводу телевизора, не так ли? Да, дорогой мой, именно
так. Интересные фильмы и телепередачи, привлекающие и удерживающие наше
внимание, порождают в нашем сознании творческий процесс, мы в этот момент активно
мыслим и прогнозируем ситуацию, активно соучаствуем и сопереживаем тому, что
происходит на телеэкране. Более того, нам навязывается определённый темп и
насыщенность этих сопереживаний. И если мы "не поспеваем" или,
наоборот, всё уже знаем наперёд, то в обоих этих случаях мы начинаем терять
интерес к происходящему на экране и наше внимание отвлекается на другие вещи,
которые кажутся более важными в этот момент – телефонный разговор, сообщение в
компьютере, подгоревшая пицца на кухне.

– Хм... Получается, что мы всё время активны и
что всегда на что-нибудь обращаем внимание, не на одно, так на другое, на
что-то больше, на что-то меньше, да? А, скажи, бывает так, что внимание вообще ни
на что не направлено?

– Да, бывает. Когда мы спим. Хотя... и в этом я не очень уверен...

"Это уж как-то очень сложно, н-е-е-е, я с этим не справлюсь..." – эта простая и
так хорошо всем знакомая мысль неизменно сопровождала мой первый взгляд на нечто неизвестное,
непознанное и потому кажущееся однозначно непреодолимым. Более того, это ощущение, как правило,
подтверждалось схожим мнением большинства моих сверстников. И вот однажды моя младшая сестрёнка
высказала нечто подобное нашему отцу, в более упрощённой, детской, форме, конечно:
"У-у-у, папа, я это не могу-у-у!" – так это приблизительно прозвучало.
Даже не помню, по какому поводу. Я был неподалёку и замер, с любопытством ожидая,
что будет дальше? Отец подозвал меня и попросил сестрёнку повторить то, что она сказала.
Она снова заявила, что отказывается делать то, что считает для себя сложным. Отец
тут же со спокойной улыбкой сказал:

– Знаешь, мне не хочется тебя огорчать, но
этим простым словом "не могу" ты сама себе сделала очень-очень плохо.
Ты будто бы сказала сама себе "не могу и никогда не смогу" и поэтому,
страшно подумать, но ты действительно никогда не сможешь сделать это. А ведь сделать
это так просто, поверь мне! А ещё самое неприятное тут в том, что ты привыкаешь
говорить себе это самое "не могу" и поэтому просто пропустишь в своей
жизни огромное количество интереснейших вещей и событий!

Сестра была, мягко сказать, огорошена и молча
смотрела на отца, явно не зная, что сказать и как реагировать.

– Папа, но что же делать, если человек так
действительно думает? – тут недоумённо спросил я, справедливо считая, что отец
меня и подозвал именно для подобной дискуссии.

– Ага! Для начала следует признаться, что это
просто наглая ложь самому себе! Ведь если известен хотя бы один человек,
сумевший сделать это "невозможное", значит это уже нельзя считать
недоступным. И тут имеет смысл опять признаться самому себе, что
слово "не могу" будет точнее и правильнее заменить
на "недостаточно хочу". Кажется, просто?
Увы, это совсем не так уж просто. Почему и в чём тут разница?
Когда мы говорим "не могу", то всю ответственность
за последствия этого нашего отказа от решения задачи мы перекладываем на кучу
разных "оправдательных" факторов – тут может быть всё, что пожелаешь,
начиная от неудачной наследственности или безответственности родителей до
проблем государственного, планетарного и даже межпланетного масштаба. А когда
мы говорим "недостаточно хочу", то мы берём всю ответственность за
невыполнение сложного задания – на себя и только на себя. И это уже, конечно,
значительно сложнее. Но... что же мы тогда при этом выигрываем? Возможно, это
странно для вас прозвучит, но мы выигрываем веру в себя, в свои
силы и в свои возможности. И тогда... у человека, верящего в свои силы,
значительно больше шансов преодолеть любые сложности и трудности. А в жизни,
поверьте, их будет у вас очень и очень много, маленьких и больших, обязательных
и добровольных – и каждый раз у вас будет невероятный соблазн сказать себе то
самое лёгкое и самое вредное для вашей жизни "не могу". И ещё часто
про таких людей говорят, что они безвольные, что они "опустили руки"
или "плывут по течению". А ведь я ещё даже не упомянул о том,
насколько вредно для здоровья (да-да, именно для здоровья!) такое признание
своей несостоятельности. Очень часто человека вдруг начинает мучить навязчивая
мысль, что он не может то-то и то-то – и эти мысли могут непроизвольно мучить
его годами и по разным поводам, вызывая приступы плохого настроения, грусти,
депрессии и даже различные физические недомогания – и так вообще вплоть до
неизлечимых болезней. Такой человек часто винит в своих проблемах не себя,
а окружающих, часто совершает странные поступки, которые в итоге ещё больше
усугубляют его удручённое состояние. К сожалению, я знаю много таких примеров.
Так что могу вам подытожить, что человеку, привыкшему и позволяющему говорить
себе "не могу", живётся на свете очень и очень плохо, тяжело,
безрадостно – вот что я вам скажу...

Во время этой отцовской речи сестрёнка, по причине которой, собственно,
и затеялся весь этот разговор, сидела, застыв неподвижно и разинув рот,
и очнулась только через несколько секунд после завершающей фразы отца.
Она улыбнулась, хмыкнула и смущённо произнесла:

– Пап, кажется, я ничего не поняла кроме того,
что я всё-всё могу, но просто этого, наверно, не очень хочу...

– О-о-о, так это именно то самое, что я и хотел сказать!!! – восторг
отца однозначно отражал гордость за то, что теперь не только сын,
но и дочь в одночасье вдруг стала Нобелевским лауреатом.

Но мне всё же показалось, что в отцовских словах, если вдуматься,
то всё было вроде бы правильно, но совершенно непонятно, как же быть?
Какими способами можно пытаться решить сложную задачу, кажущуюся неразрешимой?
И тут я вовсе не был уверен, что у отца найдётся ответ на такой вопрос,
уж слишком различными могли бы быть решения задач в разных конкретных случаях.
И когда моя младшая сестрёнка взяла свою цветастую книжку и важно пошла по
тропинке читать её в отцовском гамаке, я решился спросить:

– Пап, а скажи, как ты думаешь, как людям
удаётся разбираться в том, что им совершенно незнакомо?

Отец в этот момент что-то читал на экране компьютера, кажется,
связанное с последними новостями в области науки. Судя по тому,
как он сразу же отвлёкся от этого и замер, я понял, что он, видимо, ждал
такого или очень похожего вопроса. Он откинулся в кресле и, сказав
"сейчас", задумался.

– Я попробую рассказать тебе это простыми словами,
насколько возможно, – произнёс он после недолгой паузы, – и я не питаю
иллюзий, что смогу исчерпывающе ответить. Ведь это всегда зависит от очень
многих факторов и обстоятельств. Но всё же, уверен, есть нечто общее и
закономерное. Давай подумаем о том, что человечество в процессе своего развития
накопило огромное количество знаний, умений и навыков в самых разных областях.
Охватить этот объём информации, растущий ежедневно и ежечасно – задача
совершенно никому не нужная. Поэтому мы, как правило, ограничиваем свои
устремления, выбирая конкретную область знаний, конкретное направление и
конкретную задачу для решения. Теперь представим себе, что мы не имеем ни
малейшего понятия об этой области знаний, просто не приходилось с этим
сталкиваться. Обычный человек скажет "это не моя область, вряд ли я смогу
решить эту задачу, пусть её решает специалист именно в этой области". Я же
призываю всё же взять на себя смелость – и попробовать. При этом ясно, что для
несведущего человека задача становится многократно сложнее. Но при этом,
однако, можно утешить себя мыслью, что часто "свежий" взгляд на
известные истины бывает источником простых и оттого, не побоюсь этого слова,
несомненно гениальных решений. И что же дальше? С чего начать?
Отвечу – сперва надо начать всё-всё по возможности упрощать, обобщать,
строить "абстрактные модели", фантазировать,
специально стараясь не вдаваться ни в какие детали – не засорять память
ненужной информацией, больше доверять логике и воображению.
Особенно это касается тех областей, о которых вообще не имеешь
понятия. Затем можно поинтересоваться некоторыми деталями и по ходу возникшими
вопросами – и отсюда подкорректировать эту самую "модель". Этот
процесс можно повторять снова и снова, как только возникает подозрение, что эта
конструкция в том или ином месте несовершенна и требует доработки. Потом надо
определить в этой "модели" наиболее вероятное место, к которому
относится наша конкретная задача, требующая решения. А потом следует условно
разбить эту большую "модель" на более мелкие составные части, так
называемые модули, и в первую очередь попытаться осознать и
определить поведение и взаимосвязи именно тех модулей, которые могут иметь
отношение к нашей конкретной задаче. Этот процесс обобщений функции модулей
опять же можно повторять снова и снова по мере углубления наших знаний в
направлении поставленной задачи. Когда же мы, наконец, добираемся до сути того,
что должно происходить и что требует решения – вдруг выясняется, что это
довольно узкая область знаний, объём информации в ней относительно невелик, и
мы можем вплотную заняться детализацией и всестороннего изучения
данной конкретной задачи и путей её решения... Вот.

– И всё? Оно всё так просто? – помню, как я тогда искренне изумился.
Кажется, я даже тогда посчитал круглыми дураками всех
тех, кто годами бьётся над решением сложных проблем вместо того,
чтоб просто обратиться к нашему папе за универсальным рецептом успеха.

– Да, конечно просто... И есть лишь только одна ма-а-аленькая сложность,
которая портит всё эту потрясающую картину. Ведь любая
неточность в составлении "абстрактной модели" сразу же приведёт к
неправильному пониманию того, что происходит в деталях. Потому что тогда и разбивка
на модули тоже будет неверной, а это значит, что и наша конкретная задача в
итоге будет решена в корне неправильно. И вероятность того, что несведущий
человек может допустить такую неточность, довольно высока. Но... хочу опять же
заметить и напомнить, что это всё равно несоизмеримо лучше, чем заранее отказаться
от попыток решения вообще. А вот теперь я и хочу попробовать сформулировать то
главное, что, по-моему, действительно имеет значение. В решении сложных задач
решающую роль играет не наша память, хранящая накопленные знания (она,
несомненно, важна, но – вторична!), и даже не практический опыт (он тоже очень
важен, но – вторичен!), а – гибкость и быстрота нашего мышления, фантазия и
воображение, логика, способность обобщать и упрощать, догадываться и потом делать
правильные (да-да, именно правильные!) выводы – и это происходит обычно на
основе каких-то отдельных фактов, каких-то разрозненных деталей, кусочков,
признаков. Кроме того, забыл сказать, что имеет также большое значение наша
способность к классификации модулей, т.е. выявление в них общих
черт, свойств и признаков, что в итоге позволит сделать позже такой модуль
более гибким и многократно использовать его в разных местах системы.  Кстати, я
думаю, что именно вот в этих способностях человека, о которых я рассказал,
кроется секрет того, что обычно люди называют талантом... Ну и ещё
хочу добавить, так, для ясности терминов... Любое описание любой сложной системы
я привык относить к определённому уровню абстракции. Можно
описать сложнейшую систему, буквально в двух фразах рассказав её назначение и
принцип действия – и это будет наивысший уровень абстракции. Следующий уровень
абстракции – это описание назначения основных частей системы и взаимосвязей
между ними. А можно вообще описать ту же систему, подробнейше углубляясь в
процессы и функции самых-самых мелких её деталей – и это будет самый низкий
уровень абстракции. Вот так, из разных уровней абстракции, возникает представление
об общей иерархии системы.

Отец замолчал. Я тоже молчал, обдумывая сказанное.
А подумать-то было над чем. И уже позже, помню, по дороге домой, я решил, что
мне так сразу не осмыслить всё, что сказал отец, и неплохо было бы записать это
где-нибудь хотя бы в виде отдельных фраз, чтоб ещё раз, как-нибудь потом, вернуться
к этим мыслям и понятиям, и чтоб осмыслить, как бы по-новому взглянув на них,
что ли...

Прошло года три, наверное… Мы немного подросли. И как-то так повелось,
что мы с сестрой привыкли всегда внимательно прислушиваться к тому, что говорит
отец, неважно относится это к нам или к кому-то другому, понятно ли оно нам или
не очень. Может, так получалось оттого, что отец был обычно немногословен. И не
раз потом кто-то из нас вдруг вспоминал в качестве аргумента в каком-нибудь
споре с отцом – "пап, а помнишь, что ты вот тогда-то говорил об этом то-то
и то-то…". И однажды отец не сдержался и решил по этому поводу высказаться:

– Знаете что, дорогие мои?! Да мало ли вообще кто, что и когда сказал!

– Это как же, папа? Разве слова ничего не значат? А если ты нам пообещал
что-то когда-то, то, значит, можно теперь и не выполнять?!

Понятно, что мы сразу же спроецировали сказанную отцом фразу
на наши детские интересы и на его обязательства по отношению к нам.
Но я-то, будучи старшим из детей, и имея явно больший опыт
общения с отцом, тут же почуял, что не всё так просто и что эта фраза, скорее
всего, больше смахивает на провокационную, и что отцу очень даже есть что
сказать по этому поводу. Да тут он ещё и хитровато улыбнулся – и я понял, что
чутьё меня не обманывает.

– Видите ли, друзья мои, вы вспоминаете то,
что было сказано мной когда-то, по совершенно иному поводу и, скорее всего, при
совершенно иных обстоятельствах. Это неправильно, совсем неправильно так вот ссылаться
на мои слова. Есть даже такой термин – "вырвать из контекста".

– Да, папа, это так, но ведь мы же ссылаемся не просто на слова,
а на смысл сказанного тобою тогда! Ведь ты сам же говорил, что так это правильно?

– Нет, я хочу сказать, что также и смысл сказанного может быть теперь
истолкован иначе, уже в соответствии с нынешним контекстом.

– Знаешь, а ведь тогда можно обвинить человека, что он просто врёт.
Ведь он говорит своё мнение по одному и тому же вопросу,
но разное по смыслу в разное время и разным людям, ведь так?
Значит, как минимум в одном из случаев он заведомо говорит неправду?

– Ого, ребятки, а ведь вы затронули совсем
непростую тему… – отец поднял указательный палец вверх и задумался, и это опять
было неожиданно, ведь мне казалось, что он уже знает ответы на все вопросы.
И после некоторой паузы он со вздохом продолжил:

– Да, я вынужден признать, что мы не всегда
говорим правду – и часто в зависимости от обстоятельств говорим разное по
одному и тому же вопросу, тут даже уместно сравнение с хамелеоном, меняющим
цвет в разной среде, чтоб не быть заметным. Это у него своего рода защитная
реакция. У человека, видимо, тоже.

– Пап, нас в школе и дома учили говорить только
правду! – это сказала сестра, она уже не настолько мала, чтоб понимать всё
буквально, и теперь немалая доля иронии была заметно слышна в её интонации.
Именно за это отец и "зацепился":

– А ты послушай сейчас себя, с какой ироничной интонацией ты это сказала.
А ты можешь сказать это по-другому, всерьёз?

– Ну да, конечно, могу. Папа! Нас в школе и
дома учили говорить только правду!!! – сейчас сестра сыграла гневное
обвинение отца в "непедагогичности".

– Ага, вот-вот, сейчас уже совсем по-другому.
А ведь, если вдуматься, какое ещё огромное количество разных смыслов можно
вложить в одну и ту же фразу! И она с каждым из смыслов будет произнесена каждый
раз по-разному в зависимости от обстоятельств! Разве ж не так?

– Ну да, но это ж само собой…

– А разве можно назвать наглым враньём хоть один из таких случаев, а?

Сестра аж раскрыла рот от такого неожиданного поворота отцовской логики.

– Папулечка, ты не преувеличивай, пожалуйста, мы же тебя не
называли "наглым вруном", ведь правда? – и мы все втроём рассмеялись.

– И всё-таки, – продолжил отец, – давайте не
будем так сразу категорично судить о том, в каких случаях человек врёт, а в
каких просто естественно действует в соответствии с контекстом. Единственно
очевидное, что мне хочется тут отметить – гораздо важнее не то, что
мы говорим, а то, как мы это говорим – и оно так получается
именно потому, что это самое "как" может в корне поменять смысл того
самого "что". Более того, мы и слышим-то не столько сами слова,
сколько то, как и кем они произнесены в данном
контексте. И что ж тогда у нас получается? Получается, что в другом контексте
и, конечно, с другой интонацией это уже будет враньё? Осмелюсь сказать, что да,
именно так, ребятки мои дорогие! Не сами по себе слова имеют значение, а их
употребление конкретным человеком в конкретном месте, конкретном времени и при
конкретных обстоятельствах! При этом понятно, что у каждого слова есть своё
изначальное значение в языке, но мы ведь совсем не об этом…

– Да, получается так странно… – тут уже я
решил спросить, – А что же тогда считать ложью?

– Да я на самом деле точно и не знаю… – отец загадочно
усмехнулся, – бывает откровенная и подлая ложь, бывает безобидное враньё,
бывает очень даже творческая и полезная фантазия… И всё это категории того,
когда человек выдумывает то, чего не существует на самом деле… - отец опять
задумался, потом сказал, – я бы вообще брался судить об этих вещах исключительно
по тому, насколько и кому это приносит пользу или вредит…

– Б-р-р, я запуталась… Так как же должно быть правильно?
– сестрёнка действительно выглядела немного растерянной, когда отец сказал в
итоге, что и правда вроде бы не совсем правда, да и ложь вроде не совсем ложь.

– Знаете, я попробую объяснить, как это происходит.
Все наши представления о законах окружающего мира основываются на
нашем познании его. Это познание с детства формирует наш жизненный опыт и
влияет на него. Кроме того, мы часто намеренно изучаем и принимаем на веру опыт
других людей. И весь этот наш жизненный опыт чаще всего нам очень помогает
жить, но иногда – он же нам и вредит. Допустим, мы в чём-то уверены, зная из
опыта, что оно работает так-то и так-то. Но однажды вдруг при определённых
обстоятельствах оно работает совершенно по-другому – и тогда весь наш
предыдущий опыт и знания не только не помогают, но даже могут и помешать. И мы
можем совершить ошибку, и даже может быть очень значительную ошибку. Так вот,
эти "вредные" опыт и знания обычно называют стереотипами.
Особенно часто встречаются стереотипы в общении между людьми, в оценке их слов
и поступков. Именно стереотипы обычно не учитывают данный конкретный контекст,
опираются не на реальную ситуацию, а только на предыдущий опыт. Про таких людей
часто говорят, что они "мыслят штампами и догмами". А
ведь на самом деле, с другой стороны, это очень удобно иметь под рукой готовые
понятия, знания, решения. И, знаете, встречаются люди, которые даже сознательно
опираются на стереотипы, большей частью, чтоб не нести ответственность за те
случаи, когда им пришлось бы самостоятельно мыслить и принимать решения не
абстрактно, а конкретно, в соответствии с данной ситуацией. Но, кстати, хочу
сказать вам, что, привыкнув к такому ни к чему не обязывающему поведению, такие
люди постепенно теряют способность мыслить реально, и когда у них самих в жизни
происходят события, требующие активного мышления, они оказываются совершенно
неспособны найти нужное и правильное решение, впадают в уныние, ищут помощи и
поддержки. И даже если кто-то поможет им в этот раз, то в следующий раз помощь
может и не подоспеть… Собственно, к чему это я?.. Ах, да, у нас тут одна из
вечных дискуссий – что такое правда и что такое ложь? Я просто хочу сказать,
что надо каждый раз стараться забыть о стереотипах, отбрасывать их, и каждый
раз судить и взвешивать заново – а правда ли это на самом деле? А всегда ли она
будет такой, во всех ли случаях? А врёт ли человек намеренно или неосознанно?
А может ли в этой ситуации вообще быть как-то по-другому?.. И так далее… Надо не
бояться задавать себе эти вопросы – и тогда, может быть, правильное решение или
мнение сложится само собой. И нужные слова тогда сами собой подберутся. И
скажутся эти слова тогда  обязательно именно с той единственно правильной
интонацией, вот. Так что, может эта моя мысль и не нова, но хочу подытожить,
что слова и фразы – они многозначны…

– Хм, я вот тут подумал, а действительно, как
же быть человеку, который совершенно искренне привык мыслить стереотипами?
Он же не виноват, если его так воспитали или просто жизнь была такой не слишком
лёгкой, что для него это было всегда спасительной основой его рассуждений? – я
довольно конкретно сформулировал этот вопрос, тщательно подобрал слова, и я
видел, что отец это оценил, ему понравилось.

– Отвечу. Если я скажу вам, что прежде всего
надо учиться всегда реально видеть ситуацию, то эта фраза ничего
не объясняет, и это, скорее всего, и так понятно. Чисто формальная фраза.
Отговорка. Только вот вопрос – как это сделать? Увы, тут нет универсального рецепта
типа "зажгите свет" или "оденьте очки". Но тут имеется в виду
понимать или угадывать смысл происходящего, понимать или
догадываться о причинах, приведших к этому, а также прогнозировать возможные пути
развития ситуации в будущем и предполагать возможные последствия. Вот что
значить видеть. Ведь, так или иначе, но мы всегда трактуем
увиденное и услышанное через призму нашего предыдущего опыта и знаний. Но
просто надо также всегда допускать, что какая-то часть нынешнего контекста,
большая или малая, но – она обязательно новая, незнакомая, непредсказуемая…
А вот вы знаете, что в жизни довольно часто бывают случаи, когда, наоборот, нужно
забыть о реальном мире и окунуться в мир несуществующий, воображаемый?
Ну-ка, угадайте, о чём это я?

– Па, это очень здорово у тебя получается – только что ты
так подробно рассказывал о том, как тяжело научиться видеть
реальный мир, а теперь вдруг оказывается, что он может быть и вообще не нужен?!
– я как раз в этот момент подумал, что сестрёнка обязательно задаст какой-нибудь
такой или подобный вопрос. Вижу, что не ошибся. Но, тем не менее, я задумался и
над отцовским вопросом, и почти наугад произнёс:

– Ты об артистах, что ли?

Судя по тому, как радостно расширились глаза
отца, я понял, что очередная отцовская "Нобелевка" мне присвоена
внеочередным порядком, минуя всех остальных физиков, химиков, историков и
экономистов с мировыми именами и без оных.

– Ага! О них самых, об артистах, да и вообще
обо всех тех, кто выступает со сцены, - и отец стал воодушевлённо рассказывать,
- Ведь что такое выступление со сцены? Это – общение, при котором тот, кто
выступает, строит и передаёт воображаемые образы и конструкции тем, кто его
слушает, зрителям, стало быть. Если эти воображаемые образы недостаточно яркие
и интересные или, к примеру, выступающего активно отвлекают какие-то объекты из
реального мира, не относящиеся к его выступлению, то и зрители не будут в
достаточной степени увлечены этим представлением. Вот это вам пример, когда о
реальном мире нужно забыть и целиком окунуться в мир воображаемый. Да ведь и не
только самому окунуться, а ещё и окунуть в него всех тех, кто тебя слушает.
Это ведь касается не только художественных образов, это ведь и лектор в
университете, объясняющий новый материал, это и учителя в вашей школе, ведущие
урок. Да что там далеко ходить – это ведь и я сам сейчас, сидящий вот тут и
рассказывающий вам обо всём этом – я ведь тоже строю воображаемые образы и
передаю их вам, вы их воспринимаете, представляете себе по-своему, спрашиваете,
если что вдруг непонятно. И если мне сейчас и здесь это даётся легко и
естественно, то для артистов на сцене это часть их сложной профессии, потому
что сложнее всего создавать красочный воображаемый мир с его прошлым, настоящим
и будущим - и создавать его из обычных реальных предметов, и создавать его для
большого количества совершенно незнакомых тебе людей, сидящих в зале. И что тут
может помочь, как вы думаете? – отец не стал дожидаться ответа, ему поскорее
хотелось открыть нам эту тайну, - А помогает тут то, что называется вера.
Нужно на самом деле верить в то, о чём рассказываешь – и тогда и воображаемый
мир будет сам по себе строиться и приобретать новые краски и оттенки, тогда и
смысл сказанных слов будет соответствовать рассказу. Тогда и зрители будут,
затаив дыхание, слушать, слышать и радоваться этому общению… - тут отец глянул
на нас, на наши полураскрытые рты, игриво повёл бровями и как бы невзначай
спросил, – Я очень занудно рассуждаю, да?

– Нет, папуля, ты совсем не зануда, хотя тут,
может, и не всё понятно, но мы теперь с братцем можем быть уверены, что ты не
собираешься нарушать свои обещания, данные собственным детям, и твои слова мы
будем считать однозначными! – и после этих слов сестрёнки мы снова дружно
рассмеялись, и она обняла отца и положила голову ему на плечо. И тогда мне
подумалось, что жизнь всё-таки не так мрачна, как можно было бы её себе
представить.

Мы уже совсем выросли и отец уже не приезжал забирать нас к себе, теперь
мы сами садились в машину и ехали к нему с детства знакомой дорогой.
Трудно даже приблизительно охватить всё то, о чём мы беседовали с ним за эти годы.
Сложно описать не только содержание, но также и эмоциональную насыщенность наших
бесед, суждений, а зачастую и споров. Очень многое в нашем общении касалось
человеческого мышления, влияния чувств и эмоций, способов и причин принятия тех
или иных решений, осознания поступков и их последствий. Часто говорили и о
строении окружающего нас мира. Говорили мы не раз и о разных "базисных"
понятиях, таких как добро, зло, дружба, любовь, совесть, страх, сила, слабость
и о многих-многих других. Думаю, я обязательно напишу когда-нибудь и об этом…
потом…

А сейчас – мы с сестрой удобно расположились в мягких плетёных креслах в тени раскидистых
крон деревьев, что растут вблизи отцовского жилища. Мы договорились заранее спросить
его о том, что и сами-то толком не знали, как правильно сформулировать. Отец уже шёл
от своего дома по направлению к нам по узкой тропинке, осторожно и неторопливо неся
для нас поднос с тремя чашками горячего чая, да ещё несколько сопутствующих сладостей.
Он смотрел на нас и счастливо улыбался. Думаю, он предвкушал интересную беседу и,
конечно же, ждал наших рассказов о нашем житье-бытье. Он аккуратно поставил поднос
на столик и уселся в своё кресло. От чая исходил какой-то потрясающий экзотический аромат.
И тогда я спросил: "Пап, а ты веришь в Бога?". Наверное, это первый раз, когда я
наблюдал в реакции отца нечто необычное, что-то вроде растерянности. Он как-то сперва замер,
в явном недоумении почему-то глядя на поднос с горячим чаем, потом глянул на меня, на
сестру, потом опять – на чай. Нет, он уже не улыбался. Он чем-то напоминал
человека совершенно беспомощного и безуспешно силящегося разобраться в
ситуации. Всем своим видом он как бы говорил "собственно, а зачем вам это
вообще?". Эта пауза явно затягивалась и я уж было хотел как-нибудь, якобы непринуждённо,
сменить тему, но отец вдруг как-то шумно вздохнул и заговорил – ровно,
отчётливо и, как ни странно, без тени обычной его задумчивости:

– М-да… Если взглянуть на меня глазами религиозного человека, то для него
будет совершенно очевидно, что в Бога я не верю. Ведь я не соблюдаю никаких
религиозных предписаний ни одной из существующих религий. Но и атеисты меня
также вряд ли признают за своего. Будет правильно сказать, что я верю в Бога
не совсем в том виде и образе, в котором обычно принято в него верить.
Вот когда говорят "Бог есть, он в нас самих" – в этом я вижу то,
что в создании всех живых существ на Земле и даже, возможно, неживых объектов,
принимала участие некая сила, обладающая значительно более развитым разумом,
чем разум человека. Даже сам уровень развития этого "некоего" разума
нам представить себе невозможно просто по причине того, что либо мы находимся
на значительно более низкой ступени развития, либо вообще относимся к иному
виду существ. Вся история нашего становления и развития выглядит на шкале времени
просто мизерной по сравнению с предполагаемыми иными "большими" системами.
И тогда многие сопутствующие вопросы, к примеру, "видит ли нас Бог?",
"слышит ли Бог наши просьбы?", "карает ли нас Бог за несоблюдение заповедей?"
– уже относятся больше к предположениям, нежели к реальным действиям. Например,
когда говорят, что "Бог покарал за то-то и за то-то", то я больше
склонен думать, что просто есть череда поступков и событий, приводящих, с
известной долей вероятности, к предсказуемому результату, но чаще всего эта
связь совершенно невидима и недоступна для нашего понимания. Впрочем, имея
достаточный соответствующий опыт, можно предположить, каковы возможны будут
варианты получаемых результатов. К примеру, если водитель машины любит ездить
по встречной полосе, то нетрудно предположить с высокой долей вероятности,  что
однажды для него это закончится плохо. Уместно ли будет сказать тогда, что
его "Бог покарал"? Да, думаю уместно. Это очень зримый пример причины и следствия.
Подавляющее же большинство случаев намного более сложны в осознании этой связи,
и у нас просто катастрофически не хватает знаний, чтоб её выявить. И тогда вот
этой фразой "Бог покарал" мы обозначаем то, что такая неведомая нам
связь всё-таки существует. А вот насколько "видит" и "слышит"
нас Бог – тут, мне кажется, если мы говорим о том, что где-то там, на небе или
ещё где-нибудь, кто-то непосредственно занят мыслями, просьбами, да и в
конечном счёте судьбой каждого отдельного живого существа – осмелюсь
предположить, что это всё-таки вряд ли. Скорее, это похоже на некую систему под
названием "жизнь на Земле", возможно даже экспериментальную,  которую
однажды создали, заложили в неё законы существования и законы развития, а
дальше – эта система существует и развивается сама по себе, и, возможно, только
какие-то немногочисленные датчики глобальных сбоев в её функционировании
призывают сторонние силы к немедленному вмешательству и корректировке. Очевидно,
что у некоторых людей бывает от рождения или появляется на протяжении их жизни
уникальная способность тем или иным способом подавать этим датчикам тот или
иной сигнал. Может быть именно тогда случается, что "Бог нас слышит",
но всё-таки думаю, что это редко. А ещё мне кажется, что если уж обращаться к
Богу с просьбой о чём-либо, то только после того, как использованы все
остальные средства и когда становится ясно и очевидно, что проблема обычным "земным"
способом неразрешима. Возможно, именно в этот момент у нас и появляется тот
самый редкий шанс попросить и получить помощь извне… Подводится ли итог нашей
жизни, когда мы умираем? Думаю, что да. Очень даже возможно, что на чисто
энергетическом уровне мы продолжаем своё существование в ином виде, исходя из
того, чего уже успели или не успели достичь "при жизни", как говорят.
Можно ли назвать эти мои рассуждения похожими на рассказы об "инопланетном разуме"?
Может оно и так, да только вряд ли это связано именно с другими
планетами или звёздными системами. Скорее всего этот "некий" разум не
имеет какой-то своей, привычной нашему сознанию, "прописки". Он просто есть – и всё.

Отец замолчал. Мы тоже молчали. Как-то показалось совершенно
неуместным прямо вот сейчас обсуждать сказанное. Каких-либо вопросов тоже вот
так вот сразу не возникало. Я посмотрел на сестру. Она задумчиво сидела,
поджав под себя ноги, как она всегда любила делать, и немного теребила прядь волос.
От наших трёх чашек с чаем всё ещё поднимался небольшой пар.

– Понятно, папа, – сказал я тогда, сказал, чтоб просто не молчать,
пауза была неловкой, тема разговора была необычной для нас, странной, я бы даже сказал.

Отец сперва молча вздохнул, потом кивнул, улыбнулся и произнёс:

– Тогда – угощайтесь, – и он жестом предложил нам отведать то, что он нам приготовил.

И так мы, понемногу, за чаем, разговорились о совершенно иных вещах, отвлечённых, о разнообразных
событиях, произошедших с момента нашего предыдущего приезда, о наших успехах в
учёбе, о том, кто с кем дружит и кто с кем не ладит, об интересных занятиях и о
разных необычных явлениях или устройствах, о которых где-то недавно прочитали.
И странно, но в процессе того чаепития, тогда же, в тот же день, так и забылся тот
вопрос о Боге, и забылся он на многие годы. И только совсем недавно случилось
так, что мы с сестрой вместе оказались в одной довольно пёстрой компании,
в другой стране, на берегу моря, в маленьком прибрежном  ресторанчике с длинными
деревянными столами и скамейками. Сидели мы с ней достаточно далеко друг от
друга – разговаривали, шутили, смеялись. За соседним столом тоже сидело несколько
человек, целая семья с детьми, бабушками и дедушками, они что-то негромко хором
говорили нараспев, что-то напоминающее молитву. После обильного завтрака нам
подали горячий чай – так принято в этих краях завершать трапезу. Мы с сестрой только
успели чуть-чуть вдохнуть аромат этого чая – и тут же, не сговариваясь,
переглянулись. И несколько последующих минут мы оба улыбались друг другу.
Не могу объяснить почему, но на глазах у нас обоих, кажется, были слёзы. Впрочем,
может, мне это только так показалось…

"Па-а-а-па-а-а-а, у-у-у меня-я-я роди-и-ился сы-ы-ы-н!"
– однажды протяжно и радостно закричал я в глубину леса. И сразу же побежал
туда, по тропинке, к жилищу отца, совсем как в детстве. Он сидел на своём крыльце,
щурился от солнца и улыбался мне, смешно морща нос и иногда почему-то поглядывая
на небо. Когда я подошёл ближе, он встал, кивнул головой и крепко-крепко меня
обнял. Молча. Потом отвернулся куда-то в сторону. Я уже давно привык к тому,
что он так всегда делал, когда хотел скрыть слёзы. И ещё я знал, что сейчас,
в этот момент, он невероятно счастлив. А потом, после довольно длительной паузы,
он сказал:

– Знаешь, мы говорили о многом, о разном... Что-то было понятно и даже очевидно,
что-то – не очень, с чем-то мы были согласны, а о чём-то мы спорили и
пытались разобраться. А вот сейчас... сейчас настало время, когда все
твои последующие знания, понимания и мысли ты будешь получать от него...
Все-все, понимаешь? – тут отец внимательно посмотрел на меня, будто бы
проверяя, насколько я действительно понимаю и угадываю смысл того, что он хочет
сказать. Видно было, что он не торопясь обдумывал каждое слово перед тем, как
произнести его. И он тогда больше ничего и не сказал и потом только с задумчивой
улыбкой долго смотрел куда-то вдаль, поверх  окружавших нас кустарников и
деревьев на склонах гор. И в тот момент его такой вот радостной задумчивости
мне вдруг показалось, что мы с ним словно прощаемся перед долгим расставанием.
И даже отчётливо помню, что я тогда тут же отогнал от себя эту мысль как
совершенно странную, неуместную и абсурдную. А ведь... именно так оно вскоре
и случилось.

          Спустя пару недель мы с женой устроили дома празднество
по поводу прибавления семейства и отец, конечно же, приехал
к нам "познакомиться" с внуком и поздравить всех остальных причастных
к этому знаменательному событию. Вообще собралась довольно многочисленная
шумная компания из друзей и родственников самых разных поколений, возрастов,
родов деятельности и мировоззрений. Звучали заздравные речи, тосты, музыка и
песни. Отец весь вечер с восхищённой улыбкой взирал на внука, на меня, на мою
жену и изредка с нескрываемой гордостью поглядывал на гостей. А потом моя
сестра тихонько подсела к нему и что-то долго и увлечённо начала рассказывать.
Было видно, что он вроде бы внимательно вслушивается в её рассказ, но отвечает как-то
односложно и немного рассеянно. Потом она положила ему голову на плечо, как это
она частенько любила делать, и он её обнял, и ещё он глянул на меня и в его взгляде
читалось "во какие у меня дети!". И лишь когда мы уже прощались, отец
обмолвился, что завтра уезжает в командировку и некоторое время его не будет.
Как-то в суматохе той вечеринки и сопутствующих ей хлопот мы и не спросили,
куда он едет и надолго ли...

И он исчез. Сперва мы вообще не волновались и даже не пытались разузнать о том, где он и
что с ним – ведь за много лет мы привыкли, что отец мог по своей воле на какое-то время
исчезнуть и не появляться, и никому ничего не сказать, а потом вдруг снова объявлялся,
и чаще всего – с каким-нибудь сюрпризом, подарком и обязательно с интересным
рассказом. Но в этот раз он исчез уж слишком надолго. Его жилище в лесу оказалось
запертым на ключ. И тогда мы с сестрой, посовещавшись, всё-таки обратились в
информационное бюро по розыску. Но – увы, безрезультатно. Ни в списках
путешествующих туристов, ни в полицейских отчётах, ни среди пациентов больниц
не обнаружилось никаких упоминаний о нашем отце. И через некоторое время нам
пришлось прекратить эти бесполезные поиски, к тому же зная наверняка, что отцу
бы это однозначно не понравилось бы. А потом... Потом до нас стали доходить
самые разнообразные слухи и домыслы о судьбе нашего отца, зачастую при этом
совершенно невероятные и противоречивые. Говорили и то, что он вроде бы живёт
всё там же, совсем замкнулся в себе и сутками просиживает за чтением книг,
и то, что он снова женился и стал строить себе новый дом и семейный очаг на
маленьком острове, затерянном в океане, и то, что он вообще отправился
путешествовать по разным экзотическим странам и континентам, и забирается, как
обычно, в самые непроходимые и труднодоступные места... Многое говорили... Но...
как бы это сказать... я вот всегда ощущаю рядом его присутствие, что ли, часто
мысленно разговариваю с ним, представляю, каким могло бы быть его мнение по
тому или иному вопросу – и, конечно, когда-нибудь, когда мы снова встретимся,
я обязательно ему об этом расскажу, а он, конечно, задумается и тут же обязательно
возразит мне, что в жизни бывает по-разному – и мы снова начнём эмоционально и
радостно обмениваться аргументами, рассказами и впечатлениями и обязательно поспорим
о прожитых годах, о событиях и поступках. Но это... ведь это уже будет совсем
другая история. Да-да, конечно, совсем-совсем другая история. А пока что… мне смешно
это, конечно, сознавать… но в нашем доме опять раздаётся извечное:

– Ты меня не слушаешь, отпрыск негодный!

– Я тебя слышу, папа!

– Слышишь – это да, но ведь не слушаешь же!..

Сентябрь, 2013