Игорь Сапиро     МОНОЛОГ В ДИАЛОГЕ

Клопы

Это было в те благословенные времена, когда я, пожив с родителями первые 18 лет
в довольно новом, по тем временам, районе Питера около станции метро «Московская»,
переселился из тамошней хрущевской «распашонки» в собственную отдельную 24-х-метровую
(огромную, по питерским коммунальным меркам) комнату в центре Питера
на 10-й Красноармейской улице, доставшуюся мне «в наследство» от бабушки с дедушкой,
которые к тому времени уже умерли и комната пустовала.
Поблизости – Фонтанка, Обводный канал, Балтийский вокзал,
прямо рядом – гостиница «Советская». Конечно, наследством это не назовешь,
потому и написал в кавычках – тогда все решала прописка по месту жительства,
жилье-то было поголовно государственное. Комнату не отобрали только по той
причине, что там оставался прописан мой отец – вот и порешили, что неплохо бы
не испытывать судьбу и, пока городские власти не обнаружили пустующую
жилплощадь, поселить меня там под присмотром пожилой и строгой соседки Нины
Арсентьевны. Второй сосед, алкаш Коля, недавно вселившийся, появлялся редко, а
если и появлялся, то всегда навеселе, и с опаской, чтоб никого не разбудить,
пробирался через темный коридор к себе в комнату. От бабушки с дедушкой мне
досталось и все, что было в этой комнате – мебель, посуда, постельное белье и
прочие необходимые в хозяйстве вещи. Дом был старый, постройки где-то годов
30-х 19-го века, в комнатах были лепные потолки и тяжелые двери с резьбой,
частично обломанной, а большей частью совсем неразличимой под многими слоями
грубой пролетарской покраски. Скорее всего, раньше это было единое «буржуйское»
жилое помещение для среднего класса чиновника со спальнями, гостиной, детской и
библиотекой – так мне это представлялось. Мне не было непривычно жить одному в
этой комнате – ведь еще мальчиком я часто оставался у бабушки с дедушкой
ночевать – и всегда с удовольствием. Но уже через неделю проживания на моей
простыне обнаружилась парочка мелких пятнышек крови, на которые я, естественно,
не обратил никакого внимания. Когда приехала моя мама с очередной проверкой
степени заполнения холодильника продуктами, она заодно решила снять постельное
белье и положить его в корзину – для стирки. Убогие советские стиральные машины
тогда еще считались непозволительной роскошью – и белье стиралось в тазу с
горячей водой при помощи стиральной доски и куска хозяйственного мыла. Вот тут
мама и обнаружила странные пятнышки на простыне. «Дорогуша, да ведь это у тебя
клопы!» - сказала она мне по телефону, когда я вернулся из института. Разумеется,
я на это только хмыкнул – ну клопы так клопы! Иные люди, как выяснилось, с
крысами живут – и ничего, выживают! А в нашей коммуналке уже лет пять как крыс
не видели – говорят, залепили крысиные норы цементным раствором вперемежку с
битым стеклом и это подействовало устрашающе на вездесущих грызунов. А тут
клопы – смех да и только! Так прошло еще некоторое время мирного
сосуществования двух миров – людей и клопов. У меня часто оставались ночевать
друзья, никто не жаловался на то что «мир клопов» мешает им спать или
доставляет какие-либо иные неудобства. Но постепенно я начал замечать за собой
что-то вроде чесотки в легкой форме. Пятен на простыне становилось все больше,
размером они были все крупнее. При этом виновники сего безобразия до сих пор
оставались в тени, без повода на глаза не показывались, да и я тоже в
круговерти своей студенческой жизни мало интересовался домашними насекомыми. К
тому же выяснилось, что большей частью живут эти твари где-то под обоями, а
трогать мои стены не представлялось возможным, потому что это попахивало
капремонтом всего дома. И только первые ощутимые следы укусов на теле заставили
меня обратить серьезное внимание на казавшихся безобидными мелких круглых
бардовых жучков, довольно быстро передвигающихся по любой поверхности. Я
осознал, что в мои планы совершенно не входит превратить мое драгоценное жилье
в донорский пункт для распоясавшихся паразитов. Найти достойное применения
эффективное средство от непрошеных жильцов в короткие сроки не представлялось
возможным – люди пользовались в таких случаях коричневой жидкостью под
названием «карбофос», вроде бы помогало, но при этом, говорят, сами жильцы тоже
не все выживали, а выжившие же этим невероятно гордились и стремились
непременно поделиться бесценным опытом со всеми окружающими. Так я прожил еще
где-то с месяц, борясь с нехваткой времени, любовью ко всем живым существам,
отсутствием в продаже «карбофоса», а также средств для его приобретения, клопы
за это время окончательно обнаглели и прогуливались по моей постели уже не
только в ночное время, но и при свете дня отнюдь не брезговали совершенно без
всякого видимого повода продефилировать по белоснежной, в красных пятнышках,
подушке. Однажды-таки мне посчастливилось купить бутылку этого самого
«карбофоса», отстояв длиннющую очередь в «Гостином Дворе», и она заняла
почетное место в углу комнаты за шкафом.
И вот однажды, наконец, настал тот кошмарный роковой день,
когда я проснулся утром от своего ненавистного железного будильника, вскочил,
как обычно, с трудом продирая глаза, привычным жестом накинул на шею полотенце
и уже было понесся в направлении мест общего пользования, но... вдруг замер
прямо посреди комнаты с растопыренными руками, вытаращенными глазами и
взглядом, как пишут в умных книгах, устремленным вовнутрь. Я смутно ощутил у
себя во рту робкое шевеление мелкого существа явно органического происхождения.
Потрогал языком, чтоб убедиться, в правильности реакции нервных окончаний на
неизвестный раздражитель, упорно посылающих сигнал тревоги в недопроснувшийся
мозг. Когда я достал изо рта это существо, это оказался... что, никак не
догадаться? Це ж лементарно, Ватсон! Клоп! Уж насколько я себя считал
небрезгливым человеком, но тут от омерзения моя физиономия скривилась
настолько, что если б было возможно увеличить до различимых размеров морду
этого клопа, то было б видно, с каким ужасом он смотрел на меня, ожидая самого
страшного. И это-таки произошло! Я совершенно безжалостно раздавил не только
его самого, но и всех его сподвижников, друзей, родственников, однокашников и
однокурсников, оказавшихся в зоне досягаемости. Беззастенчиво вытряхнул всю
постель, в течение часа спрятал в шкаф все мелкие предметы и сдвинул всю мебель
на середину комнаты тыльной стороной наружу, полил всю эту массу вещей этим
самым вонючим «карбофосом», что ни у кого не было соблазна туда залезть – и в
каком-то диком исступлении, забравшись на полуразвалившуюся стремянку, начал
сдирать обои со стен. Под первым слоем плохо приклеенных обоев показался
второй, тоже плохо приклеенный, за ним – третий, четвертый и так далее. Клопы
целыми колониями в ужасе разбегались кто куда в разные стороны. Многие куски
отрывались вместе со всеми слоями и заодно с прогнившей штукатуркой. И тут мой
вгляд случайно упал на пожелтевшие от времени куски газет, которыми обычно
обклеивают стены перед наклейкой собственно обоев. Сперва бросилось в глаза
употребление дореволюционной буквы «ять». Потом я начал вчитываться в смысл
статей и объявлений. В контексте тогдашней советской жизни это было похоже на
чтение запрещенной литературы. Я совершенно забыл о клопах, сдирание обоев
приобрело абсолютно иной смысл, я чувствовал себя опытным археологом – и просто
запоем читал статьи и заголовки более чем вековой давности о крестьянской
реформе, объявления о покупках продажах, стихи каких-то поэтов, так никогда и
не ставших известными, политическую полемику, экономический анализ ситуации в
стольном граде Санкт-Петербурге, уголовную хронику.
Не прошло и трех часов, как я почувствовал «карбофосную»
дурноту и потерял сознание, свалившись со стремянки. Очнулся в Боткинской больнице,
после промывания желудка и еще каких-то процедур. Оказалось, меня нашли
заботливые соседи, сбежавшиеся на запах «карбофоса», будучи в полной
уверенности, что клопы теперь побегут к ним. Так оно и вышло – только они
побежали этажом ниже, где их тоже начали травить, потом – в соседний подъезд,
но и там их долго не терпели... Так все жильцы постепенно сделали себе ремонты
своих квартир. Какой-то юморист несколькими годами позже «прикалывался» на
тему, что в каком-то институте открыли, что клопы живут триста лет, а сам
институт существует всего пять лет. Совсем не смешно. Судя по их изворотливости
и изобретательности, те «мои» клопы, скорее всего, там тогда и поселились,
когда был наклеен первый слой газет под будущие обои.
Вот бы их научить говорить! Сколько всего интересного
можно было б узнать, минуя цензуру средств массовой информации!

Август 2005, Кармиэль.