Поэма о ПАМЯТИ (путь медитатора)

 

 

Оглавление:

 

Подслушанный разговор (или вместо пролога)
Кто есть кто	1 стр.
Медитация на воду	4 стр.
Снурок с фрагментами парадоксальных  знаний	20 стр.
Море юности	24 стр.
Магия цифр	32 стр.
Шаги в сторону от «любопытства»	38 стр.
Большой «бара-бум»	47 стр.
Начальное тестирование	53 стр.
«Людей забирает свет летать миллионы лет»	53 стр.
…путешествуя по улицам городка	56 стр.
Познавая гармонию	64 стр.
Жизнь становится хмурой	59 стр.
Любовь к кепкам	63 стр.
Суд	76 стр.
Невспаханное поле	81 стр.
Воркушка	84 стр.
«Гений» с костными образованиями	90 стр.
Страсти по Модесту	101 стр.
Через время (вместо эпилога)

 

Посвящается дорогой Прыгуновой Нине Михайловне бывшим для автора Другом, Учителем и важнейшим человеком

 

Подслушанный разговор (или вместо пролога) …

Здесь было тихо, чисто и прохладно, будто в медицинском кабинете первой неотложной помощи, где вам либо присовокупят нечто в виде инъекции, либо, наоборот, что-нибудь да отымут… Вокруг покой и рассеянное освещение  электрических ламп в стандартных светильниках под потолком, но оно, явно, недостаточное для извлечения информации считыванием с чего-либо,  только у  бесконечных по длине стеллажей каталожных шкафов, выстроившихся безмолвными рядами вдоль стенок коридора. Каждый из которых нумерован   оригинальной кодовой комбинацией букв и цифр, для однозначности поиска по аналогичным ссылкам в гигантских книжных хранилищах библиотеки. Прочитать вдумчиво содержимое отысканной отсылки на нужную книгу в картотеке  из множества похожих, нанизанных рядами на стальной штырь, можно было  за одним из широких дубовых столов с тяжеленными столешницами, где также можно было   выписать необходимый заказ на специальном бланке. У этих массивных столов были удобно скругленными углы – они степенно и матово отражали падающий свет дополнительно зажженных настольных ламп…

Полы узких коридоров между шкафами были застланы длинными, темно-зелеными безворсовыми «дорожками» из фетра. Они делали совершенно бесшумным любое механическое движение по ним, в том числе  груженных разноформатными толстыми и тонкими томами заманчивых книжных заказов тележек. Тележки толкали спереди себя  регулярно возникающие и следующие по коридорам в ту или иную сторону, одинаковые и безмолвные как тени рядовые служащие библиотеки. Они  были одеты в одинаковые темно-серые халаты и исполняли важнейшую функцию в общем движении. Они  обеспечивали движение заказанных книг по коридорам между   читальными залами, также как  частицы крови разносят необходимое питание по тканям к органам тела, они были важным «рабочим» агентом среди прочих второстепенных служителей этого большого людского «муравейника», именуемого Городской Публичной библиотекой. Все члены этой общей колонии (пользователи библиотеки и  ее работники) составляли общий организм, где каждый был занят своим делом. Вот все они, как и везде в местах скопления больших масс людей, объединенных общей целью, имели предопределенные роли.

Несмотря на  унифицированность действий (речь  идет уже о пользователях)  этой колонии, все они, будучи обычными людьми, иногда разбавлялись образчиками весьма странными. Желающими подчеркнуть в себе особую роль, прежде  внешне, которой, может, на самом деле у них и  не было. Такие  личности, сами себя всегда относят к «избранным». Они всячески подчеркивают  кажимость в себе важности  особым апломбом и относятся, где бы ни были, к завсегдатаям.

А, в общем, людской поток пользователей библиотеки был всегда  разнообразен. В его составе были и молодые, робкие, только начинающие с путь к вершинам (им  таковыми хотелось бы видеть себя в итоге, словно они суммирующие строки бухгалтерского отчета). Были и соискатели чего-либо, и уже нашедшие себя на жизненной стезе степенные мэтры Мысли, и… праздно шатающиеся, вполне довольные удачно выпавшим раскладом для себя, но их было меньшинство. Конечно, среди общей массы,  были и такие, чье пребывание здесь составляло профессиональный интерес. Именно они, как было оговорено раньше, будучи рядовыми служащими, бесшумно сновали взад-вперед меж шкафов с тележками по коридору и разносили, доставляли заказанную пользователями литературу.

Я же был тогда в  общем потоке одним из постоянных читателей,  не помню, что конкретно искал там тогда – поиски завели меня куда-то далеко от главного коридора меж стеллажей – вдруг краем уха я расслышал цитаты на интересовавшую меня  особенно  тему:

- …Мысль, материя, механическое — это энергия. Разум — также энергия. Мысль запутана, загрязнена; она сама себя разделяет, дробит на части…

А разум — нет. Он не загрязнен. Он не может разделять себя на «мой разум» и «ваш разум». Он просто разум и он неделим. И вот он проистекает из источника энергии, которая разделилась. В силу физических причин, для удобства…

Все наши боги, наши медитации — все это мысль, - потом было не  четко слышно,  затем шел негромкий комментарий одиноким, высоким в тишине, знакомым голоском:

- Сильно сказано, а что еще?

- Что заинтересовало? Это так, мысли из той перепечатки -  какой-то английский йог с известным американским физиком, специалистом по квантам высокой энергии беседует. Я важные для нас фразы оттуда выписал, а некоторые из них даже  заучил. Не специально -  просто это иногда говорится так глубоко, будто музыка звучит  - в память сразу входа требует.

Я узнал обоих беседующих по их характерным писклявым голосам – то были двое из довольно странной парочки. Я же их знал (вся тогдашняя «борда») – они были преуспевающими аспирантами   известного членкора, тот читал  в универе, они всюду появлялись вместе, как влюбленная парочка: один был физически крепче, как и положено, явно маскулинизированной личностью – другой же: смахивал на фемину  их пары. А, может, на самом деле ничего такого и не было – просто любопытствующая молва, падкая на все приметное и кажущееся неординарным. Еще бы – они были у всех на виду…

Я постоял еще, для вида вытащил сейчас не нужный  один из каталожных ящиков и стал для вида в нем перебирать карточки, а сам оборотился весь в слух. Слова их «запредельного» разговора, сотканного,  из надерганных цитат, обрывочных, как далекие послания доходили до моих ушей посланиями космоса и падали, глубоко утыкаясь в рыхлый «чернозем» моего  восприятия, голодного до всего необычного.

 - …. Когда мысль действует, она получает определенную энергию, исходящую от ума или интеллекта; когда мысль не является более необходимой, энергия уходит, и мысль становится подобной мертвому организму.  И здесь она пошла дальше: стала желать собственной непрерывности. Это было ее ошибкой, именно здесь она направилась по неверному пути…

Я подумал: «Вот, ребята дают – может, действительно, стоит поменять комбинацию… тела, дабы быть вхожим в их клуб. Чтобы также свободно, лить музыку слов и понятий: вести подобные разговоры…»

Вокруг меня звучала музыка сродни музыке высокой пробы, например,  кантате и фуге ре-минор Баха, где также не телесной субстанцией перебирались регистры и нажимались педали, а в результате летали бомбами и метеоритами по бездонному космосу  якорные фразы: «Мысль», «Энергия», «Память», «Ум». «Коллективное бессознательное», еще  другие важные слова и конструкции из них:

- …я хочу научиться быть спокойным; я хочу научиться медитировать, чтобы быть спокойным. Я вижу, как важно иметь ум, свободный от времени, от механизма мысли; и я буду контролировать его, подчинять, устранять мысль.

И завершающим аккордом, где-то по верхним регистрам перебором было обронено, как прошелестело:

- …озарения есть мысль; но само озарение — не мысль. Но как только эта связь установилась, реальность движется по прямой, не растрачивает энергии, не создает путаницы. И тут приходит медитация. В обычном понимании медитация — это движение отсюда туда, с практикой и всем прочим. Движение от этого к тому – движение от одной реальности к другой…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Кто есть кто

 

«Придет день, день великого блаженства, когда медитация станет вашим естественным состоянием. Ум – это нечто неестественное, он никогда не остановится не станет вашим естественным состоянием. Но медитация – это естественное состояние, которое мы утратили. Это – потерянный рай…»[1]

Я, молча, наблюдал за жизнью, как она струилась и истекала меж моих пальцев – ни на чем не концентрировался, не сосредотачивался, вообще, никак не действовал.  Просто сидел, скрестив ноги, на коврике из куска старого одеяла, это сестра-хозяйка, откликнувшись на мою просьбу: выделить мне что-нибудь сподручное, скорее из жалости «подарила» его, аккуратно обметав по краям.

Я сидя, исследовал сначала  равномерность и глубину собственного дыхания, «отталкиваясь» от каждой мысли, вплывающей неизбежно в сознание и несущей хотя бы след какого-либо умственного напряжения. Со временем такая игра плавно переросла в мое основное состояние. Я пребывал  в  оцепенении все большее и большее время: часы, дни, затем и месяцы, вот так, сидя, возвышал ладони навстречу нарождавшейся внутри меня  общности со всякой живой сущностью,  будто бы на них опускалась   тяжесть этой общности.

Я сидел в такой, не  очень обычной позе,  отстраненно  углубляясь все дальше и дальше в такое кроткое самопостижение. И это… был мой кейф в тихом закутке напротив клозета для служебного медперсонала частной психиатрической клиники. Здесь не было дурного, как того можно было ожидать от подобных общественных «присутственных» мест, дурного запаха, напротив, воздух был всегда чист и свеж – царили уединение и отдохновение. Хотя я неуклонно ощущал здесь свое внутреннее перерождение в   другого человека, не такого, как прежде – ничего особенного вроде бы со мной не происходило, как и ожидалось, и никаких изменений в себе я явно не замечал, но все-таки они состоялись. Позже – потом, так как я был упорен, а это решало многое: и они (подспудные изменения) состоялись. Они накапливались, аккумулировались во мне и состоялись. Они стали, в первую очередь, заметны и ощутимы для меня в отношениях ко мне немногих нормальных людей, с которыми в последнее время мне приходилось общаться.

 А сегодня, вообще, в моей жизни наступил тот особый день! День, которого я ждал  уже давно: целых четыре года – да, ровно столько лет минуло с тех пор, как однажды вечером был доставлен неведомо как и почему в эту клинику пациент на  желтом специализированном микроавтобусе с синими проблесковыми «маячками» и тонированными стеклами…

Сначала,  каким же было мое состояние тогда, а потом, в меру логично опишу свой путь сюда – если получится (в чем я глубоко сомневаюсь, так как привык к этому). Потому что логика у всех разная,  иногда кажущаяся единственной  дорога не есть самая краткая и возможная из всех…

Тогда же, когда меня «взяли» из нашей седьмой лаборатории в разгар горячего «мозгового» штурма, где  ее сотрудники не ограничивали себя ни в эмоциях, ни в используемых выражениях, я был не в себе от ярости и от абсурда происходящего, еще от непонимания и возмущения и себя совсем не контролировал…

Меня тогда «неприкаянного» (вид у меня, действительно, был еще тот!) насильно усмиряли.  На меня была накинута грубая холщовая (либо, вообще, брезентовая) «рубаха» с длинными рукавами, которые спеленали меня вкруг тела недвижным коконом. Ноги  мои  долгое время после этакого «усмирения», от надрывности и безысходности ситуации, от  истерического хохота,  которым содрогалось все тело, «отплясывали» залихватски, как у танцора, переплетаясь, когда с них требовалась точность попадания во что-либо, например, в огромные, войлочные больничные тапки. Потом все-таки я был профессионально бит бригадой здешних штатных костоломов (я их назвал «усмирителями» - они знали свое дело), после бесперспективной дальнейшей «возни» крепко-накрепко был привязан к каталке и увезен в другой конец коридора в процедурный кабинет. Там меня чем-то кололи – тяжелый сон  свалился мне на плечи и, парализовав, утащил меня как  за ноги стремительно в темный провал дня на три…

После этого эпизода темнота толчками выпускала меня на время и сменялась серым, густым и липким туманом, когда зов мочевого пузыря становился самым главным сигналом живого, как выяснялось, моего тела. Я на это время «всплывал» словно из мрачного марева и переходил в полусознательное состояние. Тогда же я замечал, что туман  отступает – из его клубов появлялась усатая сумрачная  женщина в больших желтых резиновых перчатках. От нее исходил густой хлорный либо карболковый, как в морге дух – то была приставленная следить за мной нянечка. Она появлялась в накрахмаленном белоснежном колпаке – бесцеремонно хватала меня за  самый нежный орган и правила его, чтобы я справил… малую нужду (она дважды в день опорожняла наполнявшуюся «утку»). После этих манипуляций я вновь проваливался в небытие…

На третьи сутки я таки попробовал после данной процедуры сесть на край кровати и рухнул обратно в поту в лежачее положение и надолго  отключился. Пока меня не подняла   другая надобность, когда я очнулся, то отверг специальное «судно» и попросился выйти сам. Я был ужасно ослаблен, но сумел еле переставляя ноги добраться до туалета. Я мало что соображал тогда – был с растрепанными и слипшимися власами и бровями, пустыми глазами – выглядел гораздо хуже, чем с  большого «бодуна»

Таким я был  вечером того дня представлен «бомонду» клиники – очередным из своих постоянных пациентов. Клиника должна была стать моим местом пребывания, т.е., оборачивалась постоянным «домом»- нет же того никак не могло быть! Я не считал себя никак всего-то одним из ее пациентов – не мог допустить того! Я попал сюда по недоразумению, по чьему-то несправедливому сговору у себя за спиной: я буду бороться за свою поруганную честь и здоровье всеми силами. И я боролся: были еще попытки, когда я протестовал против такого статуса для себя, но кто бы меня слушал! Я просто прослыл очередным, и очень «буйным» клиентом -  все опять повторялось… дважды.

Я и в те разы терпел полное фиаско, а  окончательно оклемавшись от препаратов, решал все же продолжать бесперспективную «борьбу» - опять стал рвать и метать с утроенной прытью все вокруг и на себе… «рычал»  и огрызался, как настоящий лев. Одним словом, выражал громче свое недовольство, как то подобает настоящему «буйному», но меня снова ломали, пока я, наконец, не понял, что такая манера поведения мне ничего не обещала – это было лишь упрямством и продолжением прежнего образа. От которого я итак понес  много ущерба. Мои «схватки» заканчивались однообразно:  болезненным усмирением и  «вывозом» на процедуры, где меня ожидали те же, но с каждым разом, как мне казалось, более сильные дозы препаратов. Я только «позволял» такой тактикой своим соперникам зазря ломать себе ребра, вывихивать руки, и ставить  гематомы под оба глаза и в других мягких местах и шпиговать, шпиговать как умерщвленного порося себя сверх меры депрессантами. Не говоря уже о понесенном моральном уроне – я надолго закрепил за собой статус «психа», диагноза, с которым здесь так просто не расстаться. И я поначалу переломился было…

Я глубже задумался, и многое осознал иначе (в силу своего природного упрямства и, скажем, неумения покоряться обстоятельствам) – не сразу, только  после сеансов усмирений, отходя всякий раз от сильных побоев и нарастающих шумов в ушах (черт знает, чем они меня пичкали, но это было их право). Я успокаивался (насколько мог) и сосредоточенно  остатками ума вел поиск: «Что же, что же можно  предпринять в том бедственном положении, в котором я оказался?»

 Я,  лихорадочно цепляясь за воздух, соображал и в конце пришел к таким выводам. Прежде всего, я отметил  в себе, как в любом индивиде, двойственность натуры – она, хранилась даже, когда мне пришлось в целях «терапии», действительно, разделить душу пополам. А что за такая терапия? Это вернее была психотерапией.

 Поделив душу «напополам», я решил так: одну половинку бывшей больной души (она же, действительно, была больна)  назначить чистой и, по мере возможностей, лечить ее! Я постановил для себя такой раздел считать новшеством – считать его  истинною душой, с которой начать совершенно другую, новую жизнь,  вновь наполняя ее впечатлениями. А вторую, объявлял «застарелой» и  ее, вообще, не трогал – в ней  я сосредоточил контрольный механизм физического тела с нажитыми патологиями. Он  исправно всю жизнь работал – пусть  продолжает также «трудиться», зачем  его зря тормошить? Он  изначально запрограммирован   для выхода из всяких возможных ситуаций, из клиник типа моей нынешней. В своих функциях он (контрольный механизм) был робастен – мне даже не всегда удавалось управиться с его несгибаемостью, лишь приложив к этому значительные усилия. Это была иначе «матрица» моего будничного поведения – признание за ней «самости» всегда рождало во мне ощущение раздвоенности. Видимо, в этом и крылась моя психическая болезнь – вот он где был внутренний источник всех противоречий! Итак, пусть эта вторая половинка остается нетронутой, со временем, она, может, уйдет в глубины астрального тела и там трансформируется, скомпенсировав патологии  в себе…

Так полагал я и смирял в себе оба начала, обе половины души. Моя чистая и новая половинка ликует сегодня! Наверное, половина с контрольным механизмом тоже осторожно радуется, только эмоций  не проявляет – ей просто этого не дано:  я ей запретил! Она будучи «старой» в  функциях по защите организма  совсем не противоречива – программа в нее заложена, я надеюсь, верная. Сумела же она, даже в режиме «автопилота», в котором находилась  последнее время, рулить, да еще обучать новую половинку. И вместе с ней достигнуть сего великого дня! Да, именно, сегодняшнего, когда я частично становился свободен – во время очередного врачебного обхода мне было объявлено, что, начиная с завтрашнего дня меня  выпускают на выходные!

А что же со мной такого произошло и по чьему навету со мной все произошло? Неужели я до сих пор не задавался этими вопросами? Обо всем этом по порядку, если это все имеет  какое-либо теперь значение. Мне же просто крышу «сносит» от выстроенной, возможной схемы.

Итак,  мои нынешние «неприятности» начались банально: с моих искренних попыток «слиться воедино» с одной девушкой, ставшей ненадолго мне гражданской женой, в элементарной социальной ячейке общества – так сказать, с попытки стать с ней единым целым (как это  предписано  людям в писании). Но кто  вам сказал, что это так (сейчас, например, уже совсем не так – имеет место повсеместный кризис семейных отношений). Все враз перемешалось (долг, обязанности – на «опыте» наших взаимоотношений это было мне продемонстрировано). Я так сухо и официально «брюзжу» о своем, о роковом стремлении жить с кем-то одной семьей! Согласитесь, что дело то, в общем, обыденное, житейское, и такое желание возникает у многих и многих, намыкавшихся по жизни, у тех, кто по наивности в том думает, что найдет  смысл своей жизни, но… как выясняется, ничего там  не находит (уж я,  во всяком случае, не нашел). А что же взамен этого получил?

Да, ничего хорошего – просто «лоханулся» (так мне кажется): попал в  глупое положение… Поэтому удачными назвать мои попытки «язык» не поворачивается. Все дело оказалось в некоторых особенностях моей психики и в ее (моей законной жены) странностях. Да вы и сами это, наверное, узрели?

«Патология ли иметь такие взгляды, как у меня?» – Спрашиваю я вас и сам же отвечаю, что не знаю! А, кому, скажите, мне это решать?

Может, вам или моей несостоявшейся супружнице?  Спокойно. Спокойно, еще спокойней. У нас такие уж сложились отношения! С подковыркой, а как хорошо все было сначала…  была ли у нас любовь? Это не мне судить – может, вам удастся после прочтения сиих записок?

 «Не виновен ли во всем, что случилось, я сам? Верно, была  в моем подходе к ее внутреннему миру доля мужского обыкновенного «сексизма», настолько и виноват, но, это физиология. Достаточно ли того, чтобы так со мной можно так поступить!»

Она тонко прочувствовала «нерв» и угадала напряженность момента. У нее всегда по ходу нашей «совместной» жизни, то и дело всплывали отдельные вскрики (как и, впрочем, и у меня) или особые интересы, которые она,  четко блюла – я не придавал им тогда особого значения, думал, что это нормально – у всех же людей бывает так. Но она решила развить их «до самого конца»… и подошла к этому вопросу весьма обстоятельно, больно меня «ужалив» в итоге. Привлекла на наши общие деньги (на что по контракту не имела никаких прав – распоряжаться ими во вред мне) – это случилось после того, как я был уже за стенами клиники, просто целую свору юристов, разных консультантов, имиджмейкеров что ли, чтобы вернее те меня «затравили»! При этом она проявила недюжинную «изобретательность»! Как же – привыкла всех и все, таким образом «организовывать» (это у нее неплохо с некоторых пор стало получаться – научил я  ее на свою же голову).

Но, сам-то я каждый день, еще до этих событий, начал непрерывно меняться – еще задолго до попадания сюда, в клинику, начал робко медитировать (так, сначала было сплошное  «любительство») как скоро за моей спиной решили, что мне пора, и «спровадили» в  клинику. Именно здесь, я постиг и открыл для себя настоящую  медитацию, в первую очередь благодаря теоретической помощи профессора Рольштейна.

Это для меня стало чем-то большим, чем было раньше – очередным модным увлечением многих, я, действительно, стал меняться, найдя в этой практике некое утешение и искреннюю радость для себя, чего не испытывал полно так, как никогда прежде.

Юла (так звали мою избранницу) все это  предвидела, в частности,  что ей придется «подвинуться» - она предвидела, что якобы мое новое увлечение займет и ее место (что это было: непостижимость женской ревности?). Чем была она явно обескуражена: события могли принять непредвиденный ход, который ее словно подстегнул,  спровоцировав окончательно на неадекватную шутку надо мной – видимо,  боясь потерять меня и растерять все стабильное, что у нее  связано со мной. Почувствовав возможность потери, она решила нанести первой молниеносный, упреждающий удар (будто, мы были стратегами в войне  на восточном фронте) – скорее ушла сама и навсегда. Ушла не просто так, а выкинув напоследок злобную шутку. Она стала автором, этой самостоятельной, горькой шутки: которая стала ее дебютным «шутеном», объектом его стал, увы, я сам…

Но это всего лишь мои домыслы – так ли это  на самом деле, я теперь того не узнаю. Да к чему мне знать? О чем  я? Да, вы еще не знаете – в свое время я с Юлой вдвоем стояли у истоков  некоей ассоциации, назовем ее «обществом любителей первоапрельской шутки». У нас тогда была общая компания, в которой любили неординарно развлечься – разрабатывали и сами моделировали до ошеломления непредвиденные ситуация-розыгрыш нашим  знакомым: далеким и близким. Чем «отвязнее» складывалась при этом ситуация, чем более дерзка была свобода мысли, тем было все красивей, смешливей и целостней.

Шутки наши  были  разными: поначалу безобидными, даже веселыми. Но постепенно организация наша разрасталась, обретала  организационные черты, в нее пришли другие люди -  шутки менялись, они становились жестче, иногда  весьма злобными, превращаясь из шуток  в шутены.

Организация наша как живой организм, что спрут распускала свои щупальца, становилась более мощной и разветвленной. Щупальца  становились длиннее, толще и мощнее -. Она перерождалась в иную организацию, где далеко не все делалось по воле  рядовых членов. Стать в ней более свободным означало генерировать и моделировать,  как можно больше шутенов! Или…  удачно соскочить, пока она не успела накрыть тебя и проглотить, как рыба червячка целиком, заставляя играть только по своим правилам.

Мы,  увлекшись этой «игрой»,  соскочить вовремя порой не успели – состав   набирал уже полный ход: мне кажется, что и Юла откупилась свободой выбора за опоздание спрыгнуть…

 Скажу еще, что мы посвящали подобным «развлечениям» постепенно  все свое время! Но, не было худа, без добра: в этих играх, как в горниле закалялись наши  несформированные на самом деле характеры, и оттачивался наш ум. Моя подруга из милой, наивной девчушки, хоть с паранормальным восприятием, но щечками, розовевшими по поводу и без, какой юной она была сначала, превратилась в окончательно зрелую женщину. А я все продолжал в ней видеть ту самую девчонку, которая обожала стиль «раста» и носила  еще трехцветные кепи… 

 Дальше все обрело в нашей ассоциации серьезный оборот – изначально мы  договаривались: не разводить никого  на деньги: иначе это становилось уже преступлением, которое зовется мошенничеством или шантажом. Но  мораль в нашей игре размывалась – цинизм окончательно стал нашим общим богом. Только сначала действовали еще какие-то негласные договоренности в этой «игре» - мы соблюдали установленную и негласно очерченную грань, за которую сначала никто из нас не мог переступать, но потом и их не стало. Стоило чуть-чуть переступить грань, как пошло и поехало: скоро действующий негласно запрет стал мешать – он сделался основным правилом.

Но одно дело, когда сам «замутишь» над кем-нибудь ситуацию (она  тебя прямо не касается) – совсем  иное, когда сам оказываешься ее эпицентром! И только тут начинаешь злиться и рассуждать о «разумности» границ! Вспомни, это же было так заманчиво! Почему бы хоть разок, их не переступить? А если еще, при этом, кого-нибудь ради азарта «прокатить» (хотя бы и тебя самого – а почему бы, собственно, нет?). То, сразу понимаешь – каково было тому, кого вы ставили в позицию вынужденного «лоха». Шутя подобным образом над другими, редко руководствуешься чувством «разума», к которому сейчас призываешь! Разве не так?

Когда же мне эти розыгрыши надоели: я все равно  не мог просто  отгородиться от постоянных мелких подначивающих шуток над собой. В конце концов, мне повезло, так получилось, что я успел соскочить, правда, неосознанно,  вынужденно продолжал еще участие в злых «шутках» со своими прежними друзьями, больше по привычке. Уже позже  я задумался о том, ведь смех-то он бывает… разным: и веселым, и злым. Что «шутки»  из вполне безобидных имеют свойство становиться злобными до цинизма и перерождаться…

Короче говоря, получается так, что ты сам кругом виноват,  а по-твоему изначально было, что она – видишь. Она, на самом деле, молодец, если ей удалось упечь в результате продуманных комбинаций именно сюда, в «психушку»… изоляция аж на целых четыре года! И будь доволен: это признак великой любви и заботы о тебе, что в частную, «престижную» клинику – это все стоит  денег: сюда так просто и не попасть! Да она после этого просто молодец! Мне оставалось в данной ситуации, только возрадоваться за нее – значит, она оказалась… сильнее и изобретательнее меня. Все произошло, действительно, в духе тогдашних общих и дерзких шутенов, которым мы служили с самого начала! Но, круче – значительно круче, чем я то мог себе предположить. Какой здоровенный, веселый вышел шутен! Где на кон уже были поставлены здоровье и благополучие конкретного человека – меня, то есть! Эта вечная жажда всегда возвышаться над другими, читалась в ее робких поначалу, но набирающих силу и самостоятельность поступках, которая мне нравилась всегда в ней (остерегаться этого в ней надо было, а не восхищаться им)…

Ну ладно, хватит «юродствовать», она не твоя уже, что ж завидовать! Подытожим, что же я имел после своих «приключений» в клинике – амбиции, одни ущемленные амбиции: «Почему, именно со мной это произошло, причем так несправедливо!» А что-нибудь у меня  для дальнейших действий оставалось ли? Я только выстрадал пока начальную свою цель (я научился так думать опять же во время прошлых диких игрищ)  в любой, на первый взгляд, безвыходной ситуации искать и находить рациональное зерно – я должен был непременно выйти отсюда живым. Хотя бы из здорового чувства мести: я обязательно  верну все, что имел прежде: здоровье, работу, карьеру! Меня спасло бы сейчас только беспроигрышное поведение – я решил даже притворяться и обвести  всех вокруг пальца, пусть в одиночку!

И так будет правильно, потому что касается здешнего профессора (Рольштейн, ах – это опять он!), я не был уверен, что он, будучи человеком тонкого ума, остался бы в стороне от деятельности нашей всесильной, везде проникающей организации! Он проявил ко мне, кстати, полное участие. А, с другой – это  не без его ведома, меня усмиряли, как непослушную зверушку. Да, пусть он мне  литературку ценную подбрасывал, и компьютер дозволял, дал право  связи с внешним миром! С чего бы спрашивается все это? Можно  сказать, что, получив от него столько – я его… простил и понял: в наше время, один человек  далеко не все решает.

 В первый год, что я урывками,  очень важное для себя открывал, читая (кстати, у него я встретился с копией перепечатки той самой книги о философских беседах йога с физиком, о которой впервые услышал из беседы двух странных аспирантов) – я ему за то благодарен. Восполняя пробелы в своих познаниях – как следствие, я все больше успокаивался  и осознавал, насколько я для себя еще и выиграл,  даже не то, как окончательно мне казалось,  проиграл. Начав с новыми силами и интересом разрабатывать свою стратегию, а затем, неукоснительно ее исполняя, я размышляю так над ней непрерывно четыре года…

Эти размышления вывели меня из тьмы: сейчас я стою на самом пороге света! Ура, я добился первых результатов: меня решили, наконец-то, выпускать из клиники по выходным! Как «нормального», что значило  много для меня: расширяло возможности в борьбе за выживание.

Но, странное какое дело: цель – моя единственная цель, которую я всегда держал в уме и к которой стремился, незаметно ушла, размылась в «ничто», в неосязаемую фикцию… вот как бывает, вот как они победили меня – растворили  изнутри! А я-то думал, что это  сам действую? Неужели, я был на самом деле всего человеком, нуждавшимся в лечении? Тогда, они меня моей же стратегией и взяли!

 Они – это для меня все противостоящие мне злые силы! Это многое меняло! Неужели они подменили меня изнутри, сделали своим? Дело в том, что, действительно, в эти годы, я стал совершенно другим. Мое «сегодня», противоречило моему «вчера» (как говорил великий, непонятый современниками Ницше).

Сейчас я  продолжал домысливать эту повернувшуюся иначе  ситуацию (хотя, я уже ни в чем не был уверен), как предо мной возникла провалом, обитая темной кожей дверь кабинета профессора Рольштейна. Здешнего светила, моего лечащего (как «проблемного» пациента) врача и руководителя всей клиники, о чем свидетельствовала новая, тонко шлифованная, но брутальная по тяжести исполнения металлическая табличка. Я думал, что сначала я «возьму» ее в кадр – попятившись немного назад, я вытянул перед собой руки и сложил вместе ладонями так, чтобы их оттопыренные большие пальцы образовали границы воображаемого фрейма, и через него глянул на недавно вывешенную табличку…

На эти мои странные и угловатые телодвижения секретарь, сидящий сбоку, за столом старалась не обращать внимания, явно считая меня, как это и положено, одним из стопроцентно характерных пациентов клиники. Но только я сам знал, что творится во мне и зачем мне  эти движения, что они обозначали. На самом деле, таким жестом я привечал любую заинтересовавшую меня деталь окружающего пространства, которую непременно хотелось навечно «обездвижить»: поймать в кадр фотоаппарата – привычка, пришедшая ко мне еще с детства, когда я только начинал фотографировать – она  вводила всех, впервые видящих меня, в заблуждение, даже если бы я был нормальным! Но я-то… «псих» – вот это так конспирация! А дежурного фотоаппарата у меня сейчас не было – но взамен мне на второй год разрешили ходить по клинике с папкой, в которой лежали плотные листы рисовальной бумаги и делать карандашные наброски разных предметов и портреты людей. Мне было позволено пользоваться даже остро очиненными карандашами, что не могло здесь приветствоваться (не такая это, увы, клиника!), но, учитывая мой статус пациента, ставшего на удивление совершенно неконфликтным, а таким я стал против того,  каким был доставлен сюда, мне и это было дозволено. Особенно после того, как я переключился на рисование шаржей сотрудников.

 Сначала это было весело – постепенно у меня скопилась целая кипа готовых портретов в карандаше (я «сырыми» откладывал их в папку), и после, в стационарной ситуации, уже доводил их разноцветными мелками – я рисовал не очень ловко, в два этапа: профи же на один карикатурный портрет тратят секунд тридцать. Но на стадии доводки, черновые наброски выкрал у меня тот самый, один из действительных «психов», которому когда-то по вкусу пришлись мои мелки, но я отобрал их, чем обидел того. Он тихо умыкнул тогда исполненные мной «шаржи», заперся в специальном «кабинете», где  приступил к «важному» для себя делу. Он отомстил мне: перемазал большинство  портретов, исполненных мной своим дерьмом, да и сам весь перепачкался – это все видели, когда его мокрого и грязного тащили волоком по коридору, вопящего и бьющегося в истерике с проступившей желтой пеной на посиневших губах. Мне же было тогда не очень-то весело: я вспоминал, как сам когда-то безнадежно брыкался и задыхался от злости, когда меня доставили в клинику и волокли  тем  же коридором…

Я осторожно прошел в просторный кабинет и притворил за собой бесшумную дверь – здесь, как и везде в этой клинике, при монтаже избегали угловатых конструкций, используя по возможности, сглаженные и мягкие. Даже элементы комнатной меблировки были, по возможности более мягкими, стены же оклеены обоями светло-зеленных, нейтральных тонов. Даже карандаши, стояли в обтекаемой по форме подставке, и, конечно,  не были остро очинены. Хозяин этого кабинета, профессор, был со всеми в общении также мягок, но взамен он в совершенстве владел изощренным «орудием» психологического действия. Он был обладателем холодящего взгляда глубокого посаженных глаз, такого, что мог им запросто «осадить» любого, не согласного с собой, просто пригвоздить его к месту. Поэтому, ему как дикому зверю избегали смотреть прямо в глаза, и всегда тушевались при общении с ним: и пациенты, и коллеги, и обслуживающий персонал.

Такой взгляд, конечно, не был дан  от природы – подобное впечатление достигалось многолетним тренингом (я то знал из книжек самого профессора) и, надо сказать, профессор довел владение им до совершенства! Но, все-таки, мало ли чего можно от своих «психов» ожидать – для подстраховки в некоторых местах кабинета, известных только ему, находились сигнальные сенсоры, замыкаемые резкими характерными звуками типа хлопков или шлепков на вызов дежурной бригады «усмирителей».

- Входите, входите… мой юный коллега! – это профессор так обращался ко мне, но я-то прекрасно понимал, что такое упрощение в общении, лишь средство установить допустимый «зазор» в отношениях между нами. А я же никак не мог себе позволить ничего подобного, хотя бы временами, когда он раздражал меня заметным ригоризмом, очень хотелось, особенно на первых порах нашего знакомства, унизить эту… гадину. Он же сейчас продолжал олицетворять  все зло, благодаря которому я  очутился здесь и против которого я был сконцентрирован! Он был ничуть не выше меня как личность и откуда во мне столько скрытой агрессии – не представляю. Я понимал, что  во мне «кипела» вторая, пока еще не излеченная, больная часть души, – Ну, как сегодня ваши дела?

Хотя он был по возрасту немногим старше меня, но в сложившейся ситуации социально стоял неизмеримо выше меня и был более значимым игроком  сложившейся ситуации и ставил себя значительно выше – отсюда и исходил его ригоризм. Он засыпал, как обычно, меня своими «дешевенькими» расспросами. Он почти понял, что я оказался здесь по недоразумению, но все никак еще не учел этих знаний в общении со мной (а, может, делал так намеренно – в целях конспирации?),  стремясь обычным многословием убаюкать мою бдительность, усыпить ее и спровоцировать меня опять на нервный срыв. Он ведь был прирожденным, профессиональным провокатором! Но, нет! Это вряд ли – от меня срывов больше не дождетесь!

Во время такой беседы он продолжал беспристрастно буравить меня своими дотошными серенькими глазками из-за ленноновских  очочков со сверхтонкими круглыми стеклами, словно окончательно для себя желал еще и еще раз удостовериться: прав ли он был, когда принял решение, согласно которому подпишет сегодня мое отпускное удостоверение. Оно было  выписано по форме и лежало перед ним, дожидаясь подписи:

- Чем же  наш… философ, собирается заняться … на свободе?

«Зачем такие слова – не лишние ли они? – И когда он сменит свою… покровительственную манеру общения в третьем лице. Наверное, когда я буду в  гипотетической ситуации не его пациентом. Это когда-то произойдет, но явно не завтра…»

- Все тем же – конечно, все будет изложено подробно в моем отчете… – сказал я и заулыбался блаженной улыбкой. Меня всегда смешила небольшая бородавка у профессора на кончике носа – я гипертрофировано изобразил ее на его шарже сизым цветом и волосатой. Лицо же на шарже я изобразил… совершенно пустым – оно отсутствовало. Вместо него геометрический местозаменитель с крупным носом и  выросшей в размерах,  загнутой книзу, чем превратившийся из едва заметной детали (бородавку  профессор тщательно маскировал мазями) в центральный фрагмент  лица. Ему этот шарж точно не понравился, но на шарж, если он сработан профессионально нельзя обижаться. О моем достаточном профессионализме свидетельствовали карикатуры на других сотрудников (среди которых были очень удачные). Потому он не придал места моему злому юмору, с которым был срисован, никакого значения. Только бросил при встрече тет-а-тет:

- Продолжаете «шутить»? Ну-ну…

Сейчас же я целиком сосредоточился на обзоре… красивых ног вошедшего секретаря с блокнотом в руках и севшего рядом в кресло. Она ловила каждую фразу нашей зарождавшейся беседы с профессором, делая по ходу пометки в блокноте. Профессор перехватил мой взгляд и осклабился. Ясно было, что она продолжала по его заданию «диагностировать» меня. Ее нога, заброшенная на другую, и поэтому слегка обнажившаяся, словно предназначена была для того, чтобы пуще «взволновать» меня, непроизвольно внося путаницу итак в нестройный ход моих мыслей. Они  путались, хотя, она здесь была совершенно не при чем – просто, внешний мир продолжал сигналить о себе, искушать и будоражить… своими несовершенствами: в нем осталось их еще так много. Но ноги ее были, совсем не такими, а, действительно, хороши!..

Мне было неловко перед профессором: я имел  неуправляемые мысли, о которых он прекрасно знал, и я знал, что он это знает, и чувствовал себя словно раздетым. Угадав, почему покраснели кончики моих ушей, зная, откуда у меня подобные мысли – он взглядом призвал секретаря к повышенной строгости (настал черед ее щечек пунцоветь). Будучи на работе среди нездоровых пациентов: ни-ни! Впрочем, он продолжил:

- Да, я понимаю: по улицам разлито сексуальное начало. Его  много и оно так значимо в нашем мире – он  весь цементируется им. Поэтому без него нельзя – на системе его подавлений и держится вся мораль нашего общества. Вы и сами это знаете – на том не раз уже обжигались. Но вы должны научиться воспринимать эту данность – иначе, не состоится ваше… - нет, наше с вами освобождение. А я в вас очень верю.

«Такие волнительные слова я впервые от него слышал. Ничего себе – он очень верит в наше с ним освобождение…

Вот, козлик! В меня он верит – я, что ему бог, но в бога веруют, а  не верят! Я тебе интересен лишь постольку, пока подбрасываю свежие идеи в затхлую научную деятельность твоей клиники – вот, и ученица твоя прибежала посмотреть мне в рот! Лишь закончится генерация этих идей, утоньшится их живительная струйка, так ты и перестанешь совсем мне помогать. Разве не так? Деньги с противоположной стороны (я был уверен в этом) – до сих пор перевешивали…» - размышлял я над тем, что услышал, включив вторую половину души.

Он поколебался несколько, но затем уверенным росчерком подписал мое удостоверение и передал его  на руки – какой же у него, однако, леденящий взгляд… даже похолодало… бр-р-р! И в двенадцать пополудни я, минуя фигурные решетки дверей, мимо дежурного вышел вон с территории клиники: «Легко сюда попасть – обратный же путь отсюда, как он долог».

 

 

Медитация на воду

 

«Посмотрите в детские глаза, взгляните – и вы увидите удивительное огромное молчание, невинность. Каждый ребенок приходит с медитативным состоянием, но он должен быть наставлен на пути общества – его нужно научить, как думать, как вычислять, как размышлять, как  спорить; его нужно научить словам, языку, понятиям.»

 

 

Занимался новый день моей «свободы» - я успел к ней привыкнуть. Не  жадно, как в самые первые минуты, «пил» ее шершавый воздух (ко всему хорошему, тому, что дается просто так, быстро привыкаешь, не правда ли?), впитывал позабытые запахи – воздух здесь  совсем не тот, как за оградой клиники.  Пациентов, кстати, и там также выводили на нормированные прогулки под присмотром «усмирителей». С обратной ее стороны тот же воздух стал совсем иным! Он был  напитан дурманящим голову сладковатым привкусом свежескошенной травы и привнесенным откуда-то  запахом конского навоза (почему-то еще  с раннего детства любил этот аромат). На территории клиники я не придавал запахам никакого значения, хотя  трава была скошена на территории  клиники   нашим (ну, вот уже и чуждая клиника стала «нашей», словно  второй дом) штатным садовником. Он стал резче и забивал собой ноздри, рождая ассоциации и далекие воспоминания – я обрел снова возможность им  наслаждаться, казалось, с навсегда  забытыми  естественными оттенками, а не только вдыхать хотя и чистый, но синтетический воздух коридоров клиники и ароматизированный из ингаляторов. Настолько эфемерным было для меня новое обретение свободы – может, она также подарена мне в порядке эксперимента?

Сколько бы я не оттягивал решающего момента -  все равно предстояло разрешить в голове основную проблему (она была моим долгом – я же сам вызвался на это перед профессором). Но я не знал: имеет ли она  разрешение – сомнения мне шутливо выказал сам профессор, полагая, что если чего-то этим методом  можно достичь, то  обязательно ли это будет достижимо  на путях  истинной веры. Для меня стало так, что «да» - эта вера стала некоей иной, которой я посвятил свою дальнейшую жизнь, уединяясь от всех в обнаруженном тайном «закутке» (то были первые мои шаги на путях в постижении той веры).

Он  давно и тайно наблюдал за моими экзерсисами в те минуты. Хотя, тайны из этих занятий, я  никогда не делал – лишь бы только бы мне не мешали… Какая может быть здесь тайна и зачем?! Все  было видно на моем лице – я этим начал раньше заниматься, чтобы на деле не «свихнуться».

После, разглядев характер моих «занятий», профессор  подолгу беседовал со мной, слушал мои ответы – мое ненавязчивое красноречие в моих речах его и вдохновило.  Его увлекло мое непротиворечивое «владение» данной темой.

«Вы, однако, вырвались  вперед на протяжении краткого срока, что я наблюдаю вас» - Подбадривал он меня. Сыграло в этом свою роль и то, как я «технически» отправлял процесс – хотя только со стороны казалось, что «техника» в этом действе преобладает. На самом же деле, ее у меня сначала не было, а если и так, то заверяю вас, стояла она на последнем месте! Он, можно сказать, от меня «заразился» и увлекся… но, действительно ли подсказанное мной решение будет для него  универсальным: одним на все случаи? Но, как бы, то  ни было -  время шло… и, вот  я уже раз в месяц осуществлял свои «вольные» командировки.

Мой «научным» руководителем (буду профессора звать так) отнюдь не был «простаком» и в данной области тоже, как могло показаться,  как  в любом другом психологическом воздействии на окружающих, чтобы я  относиться к нему и ко всему, что он делал не всерьез, с изрядной долей благоговения к его заданиям. Таков был сначала мой подход ко всему, что исходило от него, что  он задумывал ли,  писал ли (а я читал его труды – он  давал мне прочесть  черновики своих трудов!), несмотря даже на то, что я до последних времен в мыслях постоянно шпынял его, чего он не мог не чувствовать. Дело было в том, что когда у нас установились более доверительные отношения, он мне однажды приоткрылся и неожиданно  рассказал, что имел прямое отношение к руководству ассоциации, в которой я  когда-то состоял – он  был  не рядовым ее членом.  Своим откровением он и подтвердил мои подозрения. Я не стал тогда у него допытываться, что здесь было к чему – не его ли, в частности, это заслуги:  мое нынешнее положение, тем более он бы мне ничего не сказал бы, да и прошлого вспять не повернуть. Это уже не имело значения – просто дополнительная информация к размышлениям.

Главным сейчас для меня было в другом: выйти поскорее из клиники (в этом  он обещал содействия), чтобы я  окончательно в то поверил, он, не намекая, прямо сказал  мне как-то, что это его прямая заслуга, в том, что в отношении меня, когда я «буйствовал», применялись относительно щадящие методы и безвредные препараты. К тому же, наверняка, я его должен благодарить за необычные для «психа» командировки – они тоже осуществлялись с его дозволения.

Я все это понимал, тем более, что он, хотя и главный, но не единственный решающий – руководство клиникой во многом было коллегиальным и его, ведь для него риск велик: действовать так  в его положении неосмотрительно.

Я все больше доверялся ему, может, то была моя трагедия – скорее всего, я  с  самого начала исподволь «зомбирован»  им, его авторитетом, широтой  взглядов. Замечу, что среди положительных черт характера (которыми он, несомненно, обладал) была  такая мне импонирующая: он  губкой впитывал  интересующее себя из окружающего пространства, копил  необходимые знания в нужном в связи  направлении, а потом интуитивно делал главный удар – потрясающие по уровню обобщения выводы!

Конечно, всего я не мог и не хотел  знать, что и для чего было его задание, но он  сам  не таил от меня основное, доверял и иногда «подходил» слишком близко ко мне в  доверии,  открыто  размышляя над своим проектом: возможностями управления мыслями поведением людей. Зачем  это ему надо было и где  будет использовано в прикладном плане: я не вникал – мне это  не интересовало, но  посильную помощь в его деятельности оказать я обязан, какую  мог – все-таки это бы приблизило меня еще ближе к вожделенному часу  окончательного освобождения.

Его исследования, как выяснялось, балансировали в пограничных областях философии, психологии и  теории управления систем. Он  же всех живых тварей рассматривал  кибернетическими «машинами», которые  управляемы со стороны, особенно, восприимчивы к управлению, когда находятся в узлах глубокой нестабильности.  Значит, информационно «раскачаны» настолько, что малейшего силового действия,  пусть  такого незначительного, как сила мысли, достаточно, чтобы  вывести объект  из  равновесия. Здесь еще примешивался вопрос об исследовании управляющей силы мысли. О таких аспектах управления говорили  до Рольштейна ряд ученых (я это также вычитал и из «умных» книжек, которые он мне подбрасывал время от времени), но открытым оставался сам  метод действий для достижения направленности движения и его детерминированность.

 Меня беспокоил также  вопрос:  почему же, профессор избрал для направления своих исследований путь медитации – чисто психологического феномена? Неясно – наверное, он разуверился в других, либо взял его, как один из возможных. Но, я думал, что это вряд ли: если даже им  овладеть в совершенстве, что трудно, потому как требует  времени (всей оставшейся жизни) и полной самоотдачи, но все равно сам метод остается  глубоко индивидуалистичным. Неужели, профессор верил, что скажем грубо: во рту становится слаще, если бесконечно повторять, убеждая себя: «Халва, халва»? Тонкость в том, что при  определенных условиях, для медитатора – да.  И, к тому же, это -   сакральный путь  личности,   каждому свой.

Здесь же предо мной по ходу дела стала актуальной моя индивидуальная проблема -  она меня интересовала более, чем профессорские «игры». Она была в тотальном безверии в собственные силы – так, например, зная, что умею плавать достаточно хорошо, я   не стал переплыть бы широкую, полноводную реку от берега к берегу, предпочитая вместо опасного поперечного перемещения   заплывы вдоль берега…

Но, однако, мне пора  вперед – я мысленно побрел берегом не той, широкой и полноводной реки, которую в детстве так  опасался пересечь вплавь, до дрожи в коленях,  а  другого,  огромного, неизмеримо большего, водоема – спокойного в величии Мирового океана. Там же, немного дальше, решил творить, несмотря на вечную ограниченность во времени, свою Медитацию. Я начал ее как  всегда: с контроля равномерности и глубины дыхания. Я всегда хотел осуществить подобные упражнения именно в таком месте, сидя в теплом песочке, может, не существовавшего физически, океана. Для меня он, конечно, был явью.

Это сейчас у меня может быть нехватка времени (как же оно для  людей одинаково конечно, ежели они не в медитации). Но я  грезил и временами тянущихся однообразно дней заточения и пришел к тому, что истинная медитация, только и спасет: она выводит (как, ни странно!) опять к людям, она должна сама по себе приходить к вам, где бы вы не были. Надо оставить за ней такое право, чтобы она  стала вашим   вечным состоянием! Она непрерывна и будет им, когда вы приблизитесь к совершенству – она тогда уже длиться хоть  двадцать четыре часа в сутки: день за днем, месяц за месяцем, год за годом, пока не станет вашей реальностью…

Океан был безмолвен – он принимал  мои мысли и меня самого, тому свидетель: легкое волнение   его поверхности. Он был мудр в своей невозмутимости, умиротворен – покоен в величии! Но в воздухе над  его поверхностью,  был растворен косвенный дух   тревоги – она шла  от неизвестности для ума, на который было возложено слишком многое. Я не ведал, что он справится и где он сам? Локализован ли ум, как общепринято, в  мозгу, либо рассредоточен по всему телу?

Но я знал, что мысли, производные свободного ума, не могут быть свободными, а только действуют в силу сложившихся обстоятельств, по надобности. Они таковы, что уверенный в их правоте  ум, может ошибиться в этой уверенности на протяженности некоего времени.

Мысли  никогда не оставляли меня в покое – они существовали всегда, в любой момент, сновали похотливыми проститутками, стремясь все решить самостоятельно, подменяя интуицию, может, это действовала во мне вторая больная половина  духа (значит ума?). А она была жива во мне до сих пор, потому что я все  не научался владеть собой так, чтобы окончательно считать себя излеченным, но все же иногда я мог насладиться даваемыми на краткий миг «окнами» присутствия в реальном, как себе его представлял, мире, чувством свободы и вброшенности в него, гулким одиночеством в нем, так и шуршанием перекатываемых легкой волной прибрежных камушков и песчинок.

У меня сегодня многое, о чем в другое время  только  мечталось, стало  получаться и строиться произвольно. Я легко «вгонял» себя в транс, погружался в  изменчивые чувства глубоко так, что сразу достигал рефлексии и отрешения. Когда я посмотрел наверх, то не увидал привычного неба, бывшего с минуту назад  голубым и безоблачным, и солнцем, «пригвожденным» высоко над горизонтом. Взамен  я увидел себя  не рожденным зародышем, погруженным в околоплодные воды  - на самом дне,  я был  окружен зеленой, мутной толщей, и видел сквозь искаженную зеленую муть, как сверху по ее поверхности, весь в солнечных бликах, величественно проплывал могучий, но невесомый, его светлость слон известной индийской мантры.

А я снова  задавался   параллельным, отчасти навязанными исследованиями профессора (он, как и мысль не отпускал меня), вопросом: «А что  такое  для тебя  Память?»

Этот вопрос вечен, но, может, сейчас я способен дать на него ответ? Это нелегко, так как он все же продолжал оставаться риторическим для  занятого конкретным и практическим в жизни человека (но я таковым себя не считал с недавних пор).

Мой ответ, каким бы он ни был,  не будет иметь прикладного значения (наверное, только тогда он станет таким, когда обретут ценность подобные общие вопросы и верность обобщений). Но он может произойти и для меня самого -  обычного субъекта из многих, похожих на меня, если же для меня такой вопрос стал равным цене индивидуальной свободы! И хотя, я стал таким волею судеб,   человеком,  далеким от какой-либо практики, но, может, именно мне дано разрешить этот метафизический ребус.

Итак, память – ответ будет многоярусным, она сродни значению в жизни, как простая вода в океане, которая тихо плещется сейчас перед моими ногами – воде, единственной и все единящей. О ее структурных связях, несмотря на кажущуюся простоту,  известно далеко не все, особенно, при брошенном взгляде с информационных позиций. Вода в этом случае, почему же,  тождественна памяти? Память – та же «вода, но действующая  в смысловом измерении: она единит собой все в мире универсальных отношений живых сущностей (куда подпадаем и мы). Именно она, а не секс (как заблуждался, мой профессор) цементирует воедино  духовную жизнь. В этом универсальном носителе изначально закодирован элементарный жизненный посыл: «Жить, чтобы развиваться и развиваться, чтобы жить».

Вода –  двояка. Как структурно-сложный объект (или даже субъект!), она обладает, с одной стороны, известными свойствами фотографического запечатления (что равно памяти),  с другой, она также вовлечена в «память» как основное составляющее жидкое вещество мозга, и участвует  во всех процессах запоминания информации. Если же рассматривать  память с информационной точки зрения, то она, есть понятие виртуальное, в котором как бы что-то и есть – оно же функционирует! Но в то самое время ничегошеньки физического, материального в этом качестве (свойстве, явлении.)  нет – оно никак себя в «грубых» смыслах  не проявляет…

Меня уносило по поверхности собственных мыслей (ха-ха, «проституток» по определению) все дальше и дальше… Наступательное, «агрессивное» развитие увело нас, существ социальных от памяти примитивных людей к памяти, все более оперирующей абстрактными категориями. Необходимость этого была обусловлена духом самого развития и «понадобилась» для переработки все более укрупняющихся массивов информации – чтобы мыслить уже блоками. Все происходило, как происходит с мыслями, в силу жизненной необходимости! Но такое развитие не стало для людей однозначно позитивным, и на определенном этапе стало развитием ради себя самого. Ступень «блочного» мышления понадобилась для более полного использования языка, счета, различных областей семантики – даже развлечения стали более абстрактными. Конечно, прогресс -  благо, нельзя же оставаться примитивами, решая вселенские задачи (а решаем ли мы их, чтобы выжить или только под видимостью решения, безнадежно проедаем оставленные предками ресурсы).

Мы не просто ушли вперед от примитивного человека (что, отнюдь, не означает неандертальца или,  эректуса), а «сняв» (как это  положено в любом последовательном развитии) их лучшие качества – мы многое при этом и отмели, как лишнее для себя, из того, что в нем могло бы нам сгодиться для того же прогресса. Это образность мышления, феноменальная, по сравнению с нашей, способность запоминать тысячи свойств объектов и их окружения; умение познавать причины и следствия того или иного  поведения; экономность мышления.

Многие из современных психологических тренингов, специальных техник развития памяти, умения расслабляться (та же техника медитации – она единственная сохранилась девственной и наивной) и «высвобождать» функционально незадействованную, зря занятую память – на деле все это есть попытки  вернуть себе качеств  примитивных «следопытов».

Велико значение для развития человечества гениев. Гениальность встречается вероятнее всего при «детском», паранормальном образе памяти, что подтверждается наличием «странных» гениев человечества: Моцарта, Бетховена, Левитана, Толстого, Сараджева, Ницше. Скорее  они  обладали подобной схемой памяти «примитивного» человека…

Я приподнялся, стряхнул с себя путы оцепенения, как застрявший в одеждах песок – только «вернувшаяся»  дымчатая синь океана и какой-то вихрь на ближнем горизонте привлекли  внимание. Я сложил привычным жестом перед собой ладони, что  за невесомое облачко предо мной? Наконец, вращение вихря замедлилось, он приблизился – стали видны его  фрагменты, вовлеченные во вращение. Я их разглядел: перед глазами медленно кружились сотни, тысячи цветных и черно-белых снимков. «Слепков» с моментов жизни, бывших когда-то реальностями, а, может, домысленных уже позже событий.

 Я вглядывался в них, возрождая к реальности, ушедшие навсегда в небытие события. Я опустил руки и попытался выхватить из вращающего перед глазами вороха разноформатных снимков, хотя бы один, чтобы лучше рассмотреть его – но, вышла неувязка: мои пальцы уцепились  за воздух. Я понял, что это кружатся передо мной не реальные снимки, а всего-то голограммы событий и вещей, которых на самом деле нет… Но, пусть хоть так: память – навсегда застывшие голограммы  прошлого.

Так просто брать их, тем более что-то переделывать в них, редактировать по-своему – не дано! Разве что можно снять каким-то образом с них копию, и править ее, как тебе угодно. Но она, как и положено любой копии, будет совершенно независимой, живущей по себе и не оказывающей влияния на связанные с ней события – на свой оригинал. Я понял, что именно так рождаются в отдельных головах попытки художественного осмысления жизни в виде всяких историй, музыки, песен, картин – да мало ли еще чего: список этот все время асе пополняется.

Память – это информационная «кладовая», где хранятся не только страницы прожитой жизни. К которым каждый субъект обращается по мере необходимости, заново их «перелистывая» и, таким образом, погружаясь в  воспоминания. К тому же каждый субъект может  сделать их не только своими, но и социально значимыми копии с них. Делая, таким образом, индивидуальную память  более широким понятием – хранилищем образцов  реакций на разные события,  на известные раздражения, когда-то происшедшие с ним… Превращая ее тем самым в нечто большее: не просто «хранилище»  для себя – память это и  воспитание, совесть, традиции, этапы становления личности…

Или все-таки память – это всякие там аппаратные «штучки», хоть бы не элементарные; постоянно усложняющиеся ее части сродни компьютерной модели: триггеры, кластеры, цилиндры, регистры и прочие физические устройства?..

Я шел берегом и глубже погружался  в теплый, зыбкий песок, только легкий ветерок обдувал меня, забирался деликатно под одежды, гладил по груди, животу. «Модель памяти. Смогу ли я ее построить? Если «да», то не буду ли  за это «покаран» нравственно?  

Я думал  о том: «В каком виде  она должна предстать?»

Чтобы глубже познать «память»  надобно  предварительно выстроить в  мозгу ее эффективную цифровую модель, которую затем «обучать»  на своих же или нет: на наиболее характерных  ситуациях из воспоминаний. Была у меня одна такая задумка!»

Это  было  заманчиво, и  к исследованиям профессора Рольштейна  имело не прямого отношения… пора освобождаться от этого «цензора»: делать под вывеской помощи ему делать свое. Но нет, все-таки не пойдет! Ну хорошо, а если я буду, не забывая  его, соблюдать параллельность обоих исследований? Это, может, это и прокатит: я  прошел весь круг и  вернулся в начало, к своим собственным изысканиям.

 Модель… итак, сначала надо полностью отключить свой «когнитивный» аппарат (он мешал) и отдаться целиком во власть памяти, того что происходило с тобой  раньше, вернуться в течение своей прошлой жизни и плыть «по волнам  памяти» - песенка когда-то была с похожим названием… Пусть  волны несут меня куда-нибудь по своей воле. В таком случае, моей моделью будет нечто,  заложенное в каждом,  априори, жизнью в обществе (спасибо, человечеству: миллионы людей до сих пор живут и не понимают, что они не просто  проживают жизнь, а «насыщают» и совершенствуют заложенные в каждого  модели). Каждый по-своему, но все вместе они действуют как единицы общего организма, социума. И хотя, человек – существо крайне краткое и незначительное, но все-таки социальное.

 Он, стал таким, благодаря памяти, ее свойствам! Даже в краткой, как брошенная случайно фраза, жизни, используя опыт предыдущих поколений, он передает ставшее своим, опосредованным образом, далее вперед, через поколения, по негасимой цепочке. Именно потому, человек и способен, даже будучи столь незначительным, значимым прибрежной песчинке или еще мельче, анализировать и понимать суть процессов  Мирового океана! Я посмотрел на   спокойное колыхание его блестящих вод…

Я ничего нового здесь не открыл – все приоритеты развития  давно расставлены! Я только плотнее закрыл глаза, опустил набрякшие веки – зажмурил их и представил себя, бредущим берегом в закатный час, озабоченным непомерной ношей абстрактного представления модели памяти, ее экстраполяцией в будущее. Я представлял еще себя: то самим Заратустрой, сошедшим со страниц «перестроечного» красного двухтомника Ницше в час багряного заката (он-то умел заставить окружающую себя воду «вибрировать» должным образом). Он воздействовал на нее информационно – через  мысли, это уже передавалось  на  человечество. То была вода безвестного и безымянного озера Познания – там, где Заратустра зажег светоч нового учения для избранных, но отозвавшееся после него  в умах миллионов. То я представлял себя главным лицом в Галилее – но это была не та Галилея, где ученики впервые узнали своего еще одного учителя – ловца «человеков», бредущего также берегом. Это все уже было в прошлом… сейчас же пришло другое время – новая Вера новая Эра, пришел иной мессия, он стал индивидуальным, для каждого  свой – Personal Jesus, который для человека появляется лишь раз на его бренном  пути…

А передо мной простирался дальше, чем до горизонта, бесконечный Океан, в мудрость которого хотелось погрузиться, надеясь получить от него больше сил и правды! Я, стоял на  берегу, где в гордом одиночестве сновал взад-вперед Он, вонючим и голодным волком (но отнюдь не «козлом»), рыщущим добычу по чьим-то смытым следам, что не нашли в  этом мире совершенства, были лишь питанием. У них не было, как у обоих мессий ни крепкой веры в разумность своего существования, ни фанатично им внемлющей паствы. А волк – призрак свободы, он также как и я, брел себе вдоль берега, тревожно принюхиваясь, и погружался  в теплую зыбь по самые щиколотки, пока не стал, окончательно выдохнувшись. А потом и вовсе упал ничком в песок и катался. Внешнее зрение его тогда отключилось – остался один только факт: надо было, во что бы  ни стало, разрешить поставленную перед ним задачу…

Я же думал о своей: о Модели конкретно: пусть это будет в основе своей – своеобразная лента воспоминаний долговременной памяти. Она, скорее всего, будет носителем информации в виде кадров (в представлении сразу возник «пробник» из ладоней) – не знаю, как кто, но я подавляющий объем необходимой мне по жизни информации (наверное, до семидесяти процентов) привык черпать через глаза – визуально! И из нее запоминаю лишь то, что в свое время глубоко прочувствовал! Это будет еще одним признаком для распознавания. Значит главным пассивным устройством, хранящим информацию в модели, будет лента или пачка аудиовизуальных воспоминаний, свободно перематываемых по мере необходимости взад-вперед.

Сразу возникала потребность в двух «умных» мотающих устройствах. Ведь надо было знать, что «показывать», и куда «мотать». Назовем условно все эти устройства вместе «генератором воспоминаний и ассоциативной картой поиска», а пачки аудиовизуальных воспоминаний снабдим предваряющими последовательностями импульсов-полосок или флагов, которые будут свидетельствовать об их приоритетах.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                            Снурок с фрагментами парадоксальных  знаний

 

«Ум существует, чтобы ставить вопросы.

Но только вопросы.

Он никогда не отвечает.

И никогда не может ответить.

Это вне его.

Он не предназначен для этого.

Это не его функция.

Но он ПЫТАЕТСЯ ОТВЕТИТЬ.

Результат – путаница, называемая ФИЛОСОФИЕЙ!»

«Что же творится у  индивида и у меня, в частности, в голове?» – Этот вопрос, ответить на который  комплексно я не мог: пока,  он, увы, не праздный и для  серьезных исследователей,  число которым рать. Пока мне же только и удавалось, что «нанизывать»  частичные бусинки парадоксальных знаний на  снурок реальности. Знаний, добытых из разрозненных источников, причем, все они вместе никогда не давали полного ответа на   вопрос, заданный выше,  и были столь противоречивыми, что  ценное из них,  почерпнутое  изучением эзотерики на деле лишь удаляло от его разгадки. Но знание  увеличивает степень устойчивости любого вопроса, также и знания, добытые мной, сначала были зыбки, как песок на берегу, их границы  были прорисованы  не четко, не однозначно. 

Я, может быть, поддавался убеждениям рефлексирующих философам, поэтому совсем незаслуженно подвергал критике роль вполне изученного мозга, как функционирующей единицы. Словно забывая, что не бывает человека вне общества: он же всегда живет в нем, созданном постоянно развивающимся и, пребывая под прессом многих и многих предыдущих поколений. Еще забывал, что единственным инструментом социального совершенствования  человека, приспособления его к жизни в обществе и является мозг (недаром кто-то сказал, что кора мозга – инструмент цивилизации…»).

Человек  не может быть чем-то другим только человеком общественным. Каждый член общества, подчинен при этом одной сверхидее:  функционировать гармонично с окружающими  его  людьми. Это значит, что   органы человека являются также как  его, так и предметами заботы всего общества, в котором он функционирует –  они «инструменты»  общества, социальные органы. Они должны, согласно генеральной линии развития  общества, защищать круг наработанных в нем ценностей, которым, в конечном итоге, служит весь организм личности. Это, в первую очередь, касается мозга,  органа   важного для общества, но, заметим  отнюдь,  несамостоятельного. Он сам по себе не может исполнять назначенных ему функций управления и функций по  обработке  информации. Тех особых функций, данных природой и «затачиваемых» обществом. Наверное, пока это всего лишь фантастика, чтобы где-то  отдельно заботились о мозге и органах – не знаю, мне кажется, что человечество идет к этому…

Люди   склонны переоценивать роль  «думательных» способностей в индивидуальной судьбе. Здесь не было бы никаких противоречий: если можно было полагаться безоговорочно на силу мыслей, не сомневаться в них. Поначалу я только в нее и верил – сейчас же все  наоборот: все иначе… Тогда мне казалось, что «лицо» человека определяется в первую очередь способностями ума по генерации мыслей –  других я попросту за ним не ведал, только с ними связывал и свое социальное будущее.

 Я вычитал где-то, что способности среднестатистического мозга по запоминанию информации (а какие могут быть мысли без запомненной информации!) без специальной «тренировки» близки к нулю – и вот, решил у себя развить технику запоминания. Меня заинтересовала  «красивая» обертка проблемы: еще бы  - развитие мнемонических способностей: это было так изыскано! Тем более, мне эти способности вскоре  очень понадобились.

Всякого человека природа одаривает каким-то «начальным капиталом»: один получает возможность, совершенствуя свое тело, «качать» мышцу, кто-то зачем-то расширяет свои кавернозные тела, а третий что-то еще –  я же решил, развивать в себе мнемотехнические склонности. Стал «править» «огрехи» своей природы таким вот образом. О! Это были утомительные, даже каторжные поначалу занятия! Мне необходимо было быстро запоминать как можно больше новых незнакомых слов и способов организации пространственной связи между ними. Потом эти тренировки начали приносить  первые всходы!

Толчком для осознанных и усиленных занятий мнемотехникой мне послужило простое везение (которое, думаю, пока ты молод, во многих случаях выпадает каждому – «на ловца, как говорится, и зверь бежит»!) – мне при помощи моего товарища, по окончании учебы в вузе предложили «блатное» место в одном  франкофонном посольстве. Но в той стране ничего особенного, кроме неудобств, в виде влажного и жаркого лета, и, как неизбежного следствия: повальной малярии меня ничего не могло ожидать (об этом я узнал позже, из рассказов знакомых). Ответственным людям в том посольстве срочно понадобилось подыскать замену на место одного молодого, талантливого, но неудачливого парня, после выпавшего на его долю случая. Его сбила машина, а на этого человека полгода замыкалась важная, конкретная работа – на него «ставили» (так устроена наша жизнь – ее диалектика такова, что нежданное горе, свалившееся на одних, неизбежно становится «трамплином» в жизнь для других)…

Короче, мне была обещана длительная поездка за рубеж, в одну из «дружественных» стран, бывшей когда-то французской колонией. А для этого мне и надо было всего ничего: так, за год, начав с нуля (я набрался тогда наглости и «обвел вокруг пальца» авторитетную комиссию –  удачно соврал, что в совершенстве владею французским языком, ничегошеньки по нему не зная) освоить этот язык и как,: довольно-таки бегло! Попутно надо было «набирать» достаточный словарный запас специальной технической лексики, чтобы там  читать лекции по «родному» для меня выпускному предмету вуза, в котором я тогда считался «докой» - и это была единственная правда во всей этой авантюрной истории. Лекции были там  заявлены и должны быть читаны перед слушателями местного технического колледжа.

Конечно, я потратился сначала на  специалистов, которых  нанял, чтобы  мне помогли, но основная тяжесть сего добровольного испытания  легла на мои плечи, и результат был бы невозможен без нежданно проснувшихся во мне способностей «мнемониста». Конечно, это громко сказано, скорей всего, я просто был «приперт к «стенке» - но мне стало так казаться после первых, незначительных успехов. Я тогда еще только кончил институт – у меня были  «свежие» мозги, и мне, честно говоря, было интересно испытать себя таким  образом.  Ставить перед собой, на первый взгляд,  почти неразрешимые задачи, а потом мотивировать себя на их решение и достигать  конечного результата любой ценой…   Даже ценой невероятного напряжения сил с неизбежно сопутствующими лишениями.

С одной стороны, главным «агентом» в этом деле оказались, действительно, «молодые», цепко умеющие запоминать мозги – т.е., определенные способности от природы по запоминанию новых символов и незнакомых способов построения фраз из них, все-таки требовались, но главное место занимали опять  верная стратегия… и привычки. Мне помогла приобретенная с малых лет привычка подолгу, досконально, по большей части, даже нудно разглядывать изобретенный «виртуальный» кадр, замечая в нем многое, что на первый взгляд обычному, зашоренному взору покажется далеко несущественным (например, неизбежно вносящие размытость в сфокусированный кадр тепловые колыхания воздуха и т.д., и т.п.). Кадр этот не существовал изначально, но был, мною компонуем (у себя в голове) и должен был стать будущей фотографией. Эта непроизвольная привычка, обретенная с детства, стала основой моей «эйдотехники» (так называется известный мнемонический прием).

Я понял, как важно перед запоминанием чего-либо оптимизировать процесс фиксации связей между объектами. Имеется в виду  графическое начертание новых слов и фраз из них. Необходимо было стимулировать образование новых устойчивых связей между старым образом (уже известным значением слова в родном языке) с его новым образом (значением слова  на изучаемом языке).

К  наглядному объяснению процесса запечатления при запоминании ученые, изучающие деятельность мозга, пришли с принятием за основу голографического подхода к нейрофизиологическим процессам восприятия, записи информации на кору мозга, к пониманию того, что единственным медиатором в понимании устной и письменной речи,  ее последующего запоминания является зрительная анализаторная система. Так же этот медиатор действует и в обратном направлении: перед формулировкой высказываний человек переводит соответствующие зрительные образы из своей памяти на язык слов. Для понимания незнакомой речи  необходима «перенастройка» воссоздающего «изображения» на новый язык. Это то, чем, я, собственно,  и занимался в процессе  «эйдотехники». Как мнемонист (все-таки позвольте, мне так себя именовать для простоты, хотя это и нескромно) я ее начал с формирования  в голове  системы опорных образов. Объектов, запоминаемых строго в определенном порядке, и чем больше слов надо было мне запомнить, тем до более подробного уровня разбиений было многообразие нюансов в опорных объектах.

Надо было найти в своей памяти нечто такое, что бы подходило для этой системы опорных объектов. Я  долго копался в своем «чердачке» (памяти) – пока, наконец, не нашел «нечто». Это был, по-моему,  подходящий «этюд» из моего растворившегося в прошлом детства…

Цветопередача в памяти  становится с годами  более насыщенной – запечатленные объекты выписанными  более контрастно, чем они были наяву. Пролесок прошлого, где по проржавевшей от времени «узкоколейке», последний состав ушел лет двадцать назад. Уйдя навсегда почему-то «позабыл» и оставил на долгие годы недвижно стоять три вагона и в том числе ярко-бурую теплушку, окрашенную то ли охрой, то ли выцветшим суриком. Вокруг колыхались от легкого ветерка кустистые  ивы, вязы и узколистные рябины с развешанными метелками  белесых, недозрелых ягод.

Короткий отрезок железной дороги без начала, но с концом, упиравшимся в заброшенную котельную.  Шпалы дороги полностью заросли с годами густым осотом – каждый предмет этюда в воспоминаниях был по колористике ненатурален, словно выписан кистью Моне. Яркая, сочащаяся зеленью, синее обычного листва была наполнена внутренним светом  далекого детства, который широким лезвием воспоминаний навсегда  застрял на  холсте полный метафизического смысла. Этот этюд, пожалуй, мог бы стать, действительно, поставщиком четких опорных объектов при сканировании записываемой на кору мозга информации.

Я вспоминал каждую мелочь, что когда-то видел и ощущал. Это в чудом забытом «составе» на рыжих рельсах тормозной башмак, подперевший    скат одного из вагонов так, что напрочь приварился к нему  ржой, детали  сцепки, крышки на осях, под которыми извивающимися  черными змиями   была вложена высохшая, раньше напитанная  мазутом ветошь  для смазки осей – характерный ее запах, несмотря на годы, сохранился; прогнивший от времени дощатый  пол и внутренняя отделка вагонов такой же доски, даже  являющиеся атрибутом замкнутых, заброшенных пространств… ошметки  засохшего дерьма. В каждом, углу каждого из допотопных вагонов стояли, лежали или вопреки законам всемирного тяготения висели слова и целые фразы, подлежащие запоминанию.

Справа от когда-то скользящих на смазанных подшипниках входных дверей теплушки «висела» «модульная адаптивная фазированная антенная решетка». Сейчас же от ржавчины эти двери, конечно, не имели даже минимального хода, и потому, не закрывались  никогда. На отломанной, болтающейся детали дверного засова расположился «процесс контроля  качества фазированной антенной решетки». А снаружи, у второй оси вагона - «подводящий волноводный фидер». Прямо у третьего справа и вкривь вбитого под теплушкой в когда-то пропитанную мазутом, а сейчас всю  рассохшуюся,  в трещинах шпалу, костыля лежал «микропроцессор управляющей схемы». Далее, внутри ее у оконного проема висела «пространственная свертка распределения комплексных токов», причем разные падежные формы одних и тех же объектов были дублированы одинаковыми предметами, но раскрашенными в разные цвета -  таким был весь старый состав. Сплошь  был «увешан», как новогодняя ель игрушками, специальными терминами.

Каждый божий день  я по два раза: утром и вечером расставлял одни и те же фразы по характерным, четко видимым одним, строго тем же местам «вагона-матрицы». Когда же она вся оказывалась заполненной, то я «наращивал» ее  новыми и новыми «предметами» и связанными из них фразами,  раскрашивал их, увеличивая тем  самым количество запомненных. Так делалось до тех пор, пока в мозгу не образовывались устойчивые рефлексы на новые слова. Чтобы свободно строить фразы для лекций из запомненных конструкций, мне было достаточно прогуливаясь осторожно по  вагону (эх, как бы, не провалиться, или не «вляпаться»  ногой в нечто) и бережно «снимать» развешенные предметы!

 Может, кому-то это  покажется увлекательным, но понятно, что я, отнюдь, не был настолько одарен, например, как известный пациент доктора психологии Лурия – Ш.., которому быть мнемонистом дано было от природы, с рождения. С другой стороны, когда это испытание  завершилось для меня, так  и не начавшись (я успел прочесть лишь демо-версию одной лекции все перед той же комиссией из спецов французского).

Я уже, лежа на больничной койке, снабженной множеством гирь-противовесов, и изнывая от неподвижности,  ощущал, насколько  уязвим и  беспомощен сам по себе мой мозг, как руководящий орган, в экстремальных ситуациях, даже если ему сопутствовала полная мобилизация всего организма! Я наработал  необходимый курс лекций, но поездка, увы, сорвалась. Я также как и тот парень, вместо которого я должен был ехать, попал в передрягу: меня зацепил на людном переходе, свисающими с кузова конструкциями, грузовик, когда я вносил в свою шаткую матрицу последние штрихи, и шел, бормоча как всегда, что-то себе под нос, ничего вокруг не замечал…

Но моя потеря не была абсолютной – взамен, я встретил ее. Таким образом, я прошел весь круг: от одной крайности к другой – полностью отверг… мозг и утвердился… безнадежным и упрямым солипсистом.  Одинокими вечерами вслепую блуждал не тореными тропами памяти, каждый раз вновь открывая  себе новыми те места, куда они ведут в разных обстоятельствах. Я долго время не различал, где же проходит грань между моими синтезированными мыслями и реальными объектами мира -  между реальными образами и их отражениями. Что вовсе не удивительно, так как смена  обстоятельств – единственное,  чем человек властен в себе. Но, блуждая этими тропами, я бесконечное число раз утыкался в одни  тупики, с заново выстроенными и замурованными наглухо проходами, хотя,  точно помнил, что раньше, проходя здесь, уже раз рушил их. Пока не принял, что таковы мои мысли: они ведут все теми же, только незначительно обновленными путями. И  всегда следуют какой-то необходимости, идут по заранее выстроенной модели, которая  есть ни что иное как  готовая модель памяти! Потом я узнал, что мной уважаемый ум и логика есть всего-то «дырка» от бублика –  это великие инструменты! Но мысли – их продукция,  зависимы от обстоятельств, и  подлаживаются под текущую данность. Они становятся основными мешающими факторами в деле обретения  личной свободы при медитации…

Но я все-таки попал, хотя и значительно позже, в одну похожую экзотическую поездку…

 

 

                                                                                 Море юности

 

«И мало-помалу он теряет контакт со своей невинностью. Он становится испорченным, загрязненным обществом. Он становится эффективным механизмом, он больше не человек. Все, что нужно – это снова вернуть это пространство. Вы его уже знали, так что, когда вы в первый раз узнаете медитацию, вы будете удивлены – так как в вас возникает великое чувство, будто вы уже ее раньше знали. И это чувство вас не обманывает оно правдиво: вы ее уже знали. Вы забыли. Алмаз потерялся в горах мусора, но если вы сможете их расчистить, вы вновь найдете этот алмаз – он ваш. В действительности его нельзя потерять, о нем можно лишь забыть».

Модель была намечена мной,  она несла на себе  начальную печать ювенильности –  была еще незрелой и податливой, что деформировалась в руках как кусок сырой глины на гончарном кругу. Какую форму я бы не задумал – сразу мог  придать ей. После предварительного анализа условий общей задачи, я понял, что рациональнее ее решать ставшим моим излюбленным методом последовательных приближений. Используя его, я хотя и медленно, но вернее достигал поставленных целей. У меня был изначально некий функциональный «черный ящик», в качестве обобщенной модели, который  интуитивно был выстроен из блоков, существующих в любой «среднестатистической» голове – хитрость была лишь в правильной коммутации готовых первичных блоков.

После того, как у меня  получилось нечто похожее по исполняемым функциям на искомую модель, я сразу попытался очертить  множество  допустимых входных условий для своего «черного ящика». Я в очередной раз, перематывал вперед-назад ленту воспоминаний  и любовался каждым очередным воспоминанием – все они были по-настоящему уникальны  и правдивы, это воодушевило меня. Скоро я  остановился на  одной пачке кадров. Она заинтересовала меня – я  понял, что в ней изображено: ее импульсы повествовали об одной встрече, имеющей отношение к последовательному  изложению всего, что было сказано до сих пор, она являлась не больше, но и не меньше, как определяющая в моей дальнейшей судьбе.

Конечно, все мои помыслы были о синтезированной модели: чтоб надобно еще такого придумать, чтоб улучшить ее работу? Похвастаюсь, я могу как, впрочем,  любой человек, думать одновременно  о нескольких проблемах и  «жонглировать» одновременно до пятнадцати  разными задачами-сюжетами – некоторые из них врывались произвольно в мыслительную канву светлыми, веселыми спрайтами и, щекоча нос, мешали сосредоточиться!

Вот, например,  сейчас в нее вторгся сюжет с ней, хотя я «запретил»  ей программно, появляться в моих мыслях. Тем более, это было довольно-таки бесцеремонно с их стороны и не в такт, но, видно, не все зависит от наших запретных предустановок и усилий воли.

Где-то полунамеком, полутребованием висел такой «заказ», я сам искал встреч с ее образом, словно хотел еще раз проверить: все ли было сработано с моей стороны искренно. Если бы я не захотел -  встречи такой, хоть бы виртуальной, не состоялось бы. Слишком, видно велика моя зависимость от этого милого чела! 

Настало время познакомить вас с ней обстоятельней. Итак,  это Юла, именно  с ней связано мое повествование – значит, она  есть и  в моей памяти,  во   мне как  неделимая   часть – она стала тем словом, которого  просто так из моей «песни» не  выкинешь…

Она пришла ко мне в первый раз в не самый неподходящий момент, когда я пребывал в состоянии полной телесной и главное, душевной «разобранности». Пришла в больничную палату городского госпиталя скорой помощи, куда я был доставлен живой, но где очутился лежать или вернее «висеть» весь перебинтованный после «»встречи» с грузовиком, который меня славно «покатал» по асфальту. Под его колеса я отлетел от удара о массивную деревяшку, казалось прочно закрепленную в кузове другого автомобиля, который раньше времени  резко стартовал по сигналу светофора и набирал  ход по встречной полосе. Это  происшествие было из разряда тех печальных историй, которые   выпадают людям (мне же, как видно, везло на разнообразные медицинские казусы!). Можно успокоиться лишь тем, что  это действует поджидающий  нас где-то за углом  слепой случай – ничего тут не попишешь.

 Анализируя свою жизнь, я с некоторых пор считаю иначе: все, приключающиеся  случайности – на самом деле, вовсе не случайны. Человек  в ответе за все то, что с ним происходит – даже в  неконтролируемых  ситуациях, когда  на голову… ему упадет  предмет из раскрытого окна квартиры или сорвавшаяся сосулька с крыши, под которыми он именно в тот момент проходил.

 «Абсурд!» - воскликнете вы, и будете частично правы,  но, может, имеет смысл, проанализировать свою жизнь до этих ваших роковых шагов? Не окажется ли так, что, все-таки  такова была уготованная вам кармическая предопределенность (не просто же  «карма» переводится как «работа»). Если же мы остались живы, после такой трагической, «случайности» – то просто судьба смоделировала вам такую ситуацию, чтобы вы подумали о своих жизненных путях крепче…

Она робко вошла тогда в светлую, с белыми потолками и стенами палату, сразу подошла к моему станку, в котором я, то ли был подвешен за ногу, то ли так своеобразно, полулежал – но, заметить кого-то из вошедших,  тем более поговорить с ним, не напрягаясь,  мне было  невозможно.  Юла  поздоровалась и сказала, наверное, обратившись ко мне:

- Вы меня, вряд ли,  помните, но  мы раньше виделись… вы тогда шли навстречу по злополучному переходу: что-то тогда сами себе нашептывали под нос, и до того увлеченно – помните, я тогда была той самой встречной девушкой в голубой курточке с рюкзаком через плечо, и в растоманской кепке! Ну как, может, вспомнили? А я вас не забывала – всегда  чувствовала ваше присутствие и слышала вас. Даже тогда – вы еще губами про какую-то ограду или решетку нашептывали вперемешку с непонятными  словами – я и это слышала (я умею читать по губам), я точно тогда  была  «в ушах»… или  мне всего лишь  показалось? Нет, нет… меня тогда словно ток какой пронизал… я почувствовала его… и он исходил от вас, прямо из головы… Полупрозрачная аура. Я периферическим зрением  увидала – вот так! Вы тоже тогда обернулись  за мной: вы, что не помните…

Отвлеклись на мгновенье,  этого мгновения для встречной машины было достаточно, – потом произошел тот роковой и страшный удар! Все закричали,  я тоже… потом  вас увезли на карете скорой. Неужели, вы  ничего этого не помните? Ах, да… но я сразу в тот же вечер попыталась прорваться к вам, но две недели подряд  к вам  не пускали… говорили, что вы очень плохи были… а сейчас, вот – оклемались… и ничего уже.

Как же я мог забыть эти наивные глаза (потом они, конечно, перестали быть такими дл я меня), ее чистого лица и веселых «Х»-образных ножек, когда при ходьбе в обтягивающих джинсах ее крупные коленки терлись друг об дружку, соприкасаясь и вытирая до белизны индиго… Она что-то еще говорила, больше скороговоркой, глотая окончания. Словно боялась не успеть досказать до конца все, что хотела и, что было  важным для нее – я, конечно, все помнил (иначе бы этот сюжет не отложился бы в моей памяти). Но ей не скажу об том ей никогда, ведь не будь бы ее,  идущей навстречу, я не отвлекся бы и успел бы среагировать на открепившуюся от кузова конструкцию. Может, и нет, но разве о таком говорят?  Применимо ли к судьбе сослагательное наклонение? Но беседовать тогда  с ней у меня не было, ни возможности, ни сил. Я только и мог, что слушать ее, и иногда покачивать неопределенно всем телом вместо головы.

Меня долго «вытягивали» в таком неестественном  в положении полулежа на животе, чтобы все переломанное верно срасталось – я говорить тогда не мог вообще, не то что сколь-нибудь долго, но я был ей  благодарен… еще бы! Совершенно незнакомая симпатичная девчонка, отыскала сумасбродного глупца, «развешивающего» по стенам трухлявого вагона незнакомые технические термины на французском языке, и из-за этого угодившего под колеса грузовой машины! О, если бы она знала всю мою подноготную…

 В следующий раз она уже пришла нескоро, после сессии, когда  я совсем был  «в норме»: как раз в ту самую минуту я сломал очередную «чесальную» линейку в попытках почесать загипсованную ногу. Я восстанавливался быстро – все срасталось на удивление скоро и без каких-нибудь нежелательных следов – только вот нога еще была полуподвижна и загипсована, на левое  плечо была наложена легкая шина, носил я также  корсет для фиксации  грудины в верном положении. Но скоро и это все должны были убрать с меня. Она некоторое время наблюдала за мной и сказала, что у нее, весьма кстати, есть с собой металлическая линейка – довольно длинная: аж, сорока сантиметровая! Она, по моей просьбе, запустила ее глубже в зазор между повязкой с окаменевшим гипсом и изрядно утоньшившейся без нагрузок ногой, и долго, почти до крови, чесала ее вверх-вниз по моей просьбе, чем доставила мне неслыханное, даже выше, чем сексуальное, удовольствие! Ей было поначалу неудобно делать такие движения, но у меня наглости хватило, чтобы настоятельно ее просить  об этом. Я после такой,  весьма «интимной» процедуры, сказал ей:

- Я тебе этого никогда не забуду…

…Дальше была в этой пачке  «запечатлена» информация об одной  встрече, не имеющей к первому сюжету, вообще никакого отношения. Но я уже не мог точно ответить на вопрос: а, были ли эти воспоминания реальными? Или я, находясь  в «зоне» действия синтезированной модели, где возможно все, испытывал действие  ее симуляций у себя в голове – такое уже случалось, если я попадал в зону ее влияния. Тогда в голове образовывалась сплошная «мешанина»: блоки срабатывали несвоевременно и не в должном порядке – ну и кашу, надо сказать, я заварил, запустив модель без  отладки…

Что же касается хронологии описываемых событий, то получалось, что она  не была настолько важна – ее  там попросту не было, а где же она все-таки была выдержана, то  это было   второстепенным.

…Незадолго до попадания в психиатрическую клинику я был по служебным делам в одной из … стран, о моих успешных занятиях мнемотехникой  там знали, непонятно откуда – множились россказни, но я никогда им не придавал значения, поскольку не пользовался этими способностями, считая их рудиментарным образованием своего организма, приносящим мне сплошные разочарования. Так вышло и на сей раз…  

Вся эта история –  есть тот самый  случай, с состоявшейся все-таки поездкой, в отличие, скажем, от той, к которой я серьезно готовился еще давно, но  которая сорвалась. Опять же в подобном совпадении наблюдалось нечто кармическое…

Но начну обо всем по порядку. В той состоявшейся поездке я общался с разными людьми: и по их характеру, и по роду занятий. Причем, в том числе, и с …, как говорится, «шила в мешке не утаишь»: мои «мнемотехнические» способности даже  ему стали известны. Для меня  все это осталось в прошлом, но что-то всегда подмывало  хотя бы разок воспользоваться таким «даром»,  то инструмент зазря «заржавеет», если им  так и не воспользоваться.  Это было  против моей природы: я делал первые шаги в постижении избранной школы медитации,  правда, в качестве модного хобби, но я твердо усвоил, что   должен быть «чист» перед своей совестью, иначе ничего у меня дальше правильно не свяжется.  Насчет тех людей, которым я тогда помог, что же такого уж конкретного я им сделал? Могу пока лишь об этом высказываться  в общих словах: прошло  слишком мало времени…

Это были люди,  занятые с нами в одном из совместных проектов. Дело «отдавало криминалом», несвойственным для серьезных дел: сначала надо было за пять минут «отксерить» себе в память пять страничек очень важного, английского текста. Я это проделал как надо – они же почему-то решили, что я оказал им неоценимую услугу, запомнив  значительные, на их взгляд, объемы информации с одного прочтения. Может, с их стороны  то так  казалось, но я вас смею заверить: для меня это было чрезвычайно просто.

Т.е., если что-то и было, то все происходило как бы совершенно случайно, и с моей стороны не было затрачено на то никаких особых усилий. Но, все же, соблюдая необходимую для последующих «маневров» дистанцию, я согласно неписаным правилам этикета, должен был принять со стороны хозяина обязательные знаки благодарности. Он был местным «вождем» и собирался непременно мне их оказать, как и подобало. Хорошо ли это, или плохо, но все великие договоренности между людьми до сих пор происходили за приемом пищи – мне также пришлось разделить с ним трапезу. Я, как человек, рациональный и довольно «прижимистый», спланировал свое время таким образом, чтобы эта встреча и прием пищи, намеченный во время нее, были бы, весьма, кстати. Я был человеком, тогда еще считавшим себя «практическим» со всех сторон и пытался совместить необходимый для себя обеденный час с  обещанной совместной трапезой.

Так что первое  упоминание о пище, изрядно повысило мое общее настроение и активизировало выделение желудочных соков: я со времени легкого утреннего перекуса успел изрядно проголодаться. А дальше происходило вот что…

Халдей хозяина в светлой униформе провел меня по длинному коридору в просторную, отдельную комнатку, как я понял,  трапезную и пригласил к небольшому столику на двоих (трапеза оказалась не очень-то торжественной, совсем не многолюдной), заставленному ставшими привычными за прошедшие месяцы  работы в … кушаньями. Надо сказать, что к большинству из них привыкнуть было совсем несложно, а кое-какие из них, даже мне, имеющему особые вкусощущения или  любителю экспериментальной кухни начинали нравиться, но ряд из них совсем ни по форме, ни по угадываемым ингредиентам оставались неприемлемыми.

Пока я, после непременного омовения, утолял жажду предложенным халдеем напитком, похожим по вкусу на оршад из эндемических фруктов, неслышными шагами сзади подошел «неуловимый» хозяин, который здесь к тому же ведал всеми подобными заведениями. Ему-то, я получалось  и оказал сию неоценимую, «шпионскую» услугу. Он был весь необычайно черен, но всегда тщательно,  до синевы выбрит, но все равно был очень волосат (непонятно, где у  него кончалась сбриваемая растительность лица, а где начиналась не бреемая волосатость тела). Он был облачен в легкую тунику небесного цвета, которая выглядела на нем несколько куцеватой из-за собственных внушительных габаритов, и колыхалась под легким напором воздуха от неслышно работающего кондиционера.

Приветствуя меня, он расплылся в широкой, барской улыбке, демонстрируя  крупные, здоровые зубы и требовательно щелкнул, подав тем знак халдею, ухоженными пальцами левой руки и что-то при этом тому скомандовал. Халдей, сразу откликнулся на зов, по закрою «униформы», он выделялся среди остальных. Он, верно, был здесь за распорядителя – в свою очередь, на его зов вошел откуда-то сбоку еще один, толкая перед собой маленькую тележку на колесиках, которая была крыта белой тканью, по свисающим краям расшитой символами, напоминающими каббалические. Здешние люди были более открыты и непосредственны, но, как все эйдетики,  большими мистиками, колдунами, с таинственными и совершенно непредсказуемыми характерами. Так лицо хозяина после приветственного восклицания,  все  просияло от радости и чувства исполненного долга – это он был доволен тем, что не остался в долгу, смог быть в чем-то полезен для меня, но очень уж скоро оно сменило свое выражение, невольной причиной той перемены был также я.

Он окинул тележку взглядом, привычным резким движением сдернул с нее расшитое домотканое покрывало. Я бы мог в принципе догадаться, чем меня собрался потчевать  важный господин – это было «изысканное» кушанье, подаваемое в здешних местах по особым случаям  для очень уважаемых гостей. Таковым кушаньем считался  мозг, только что забитой обезьянки. Но вышла нежданная  «фрустрация»: мне, вегетарианцу с некоторых пор – это было не очень «приятно». Я был сам виноват, и на предварительных переговорах должен был избежать этой неловкости, но… сейчас мне стоило огромных усилий сохранять спокойствие и сдерживаться – мне помогло  то, что желудок мой был пуст.

Я с трудом примирялся с тем, что под покрывалом в специальных окровавленных тисках-рогатинах, действительно, были зажаты трепанированные главы двух  мартышек из леса: одна – для меня, вторая же – для хозяина. Он сковырнул выверенным движением ногтя указательного пальца по очереди купола обоих черепных коробок и придирчиво осмотрел их бледно-розовое желеобразное содержимое – потом глянул на меня, я должен был присоединиться к нему, и по этикету также выразить свою удовлетворенность свежестью «продукта». Никак не иначе…

Но… я смотрел в точку поверх тележки очень пристально,  в моей голове отчетливо звучала музыка и слова одной, тогда популярной песенки: «Бабочки в моей голове…», а следом, за ней звучала другая, со словами: «…Низ живота заполняет любовью…» -  я осознал, чем  заполнен не только низ, но и весь мой живот, что еще немного и… меня просто вывернет наизнанку. Обратив внимание на неожиданно позеленевший цвет моего лица, хозяин сначала застыл в недоумении, а затем засмеялся и снисходительно похлопал меня по плечу. Он заметил, что на самом деле, он не такой  варвар, каким кажется. Он все понимает, и не будет настаивать, чтобы я, согласно заведенному у них ритуалу, черпал сырые мозги длинным инкрустированным костью красивым приспособлением из черного дерева, похожим на ложку – непосредственно из черепной коробки, а в противоположность заведенному порядку, они сначала будут подвергнуты термической обработке.

Тележку после нашего осмотра свезли, видимо, к очагу – хозяин омыл свои красивые руки под тонкой струйкой из горлышка сосуда, поданного еще одним халдеем. Для каждой элементарной процедуры – свой халдей… и пригласил взглядом меня исполнить то же самое, несмотря на то, что я перед тем, как утолять жажду,  омывал руки. Но это, видимо, также было необходимой частью ритуала,  к тому же для меня было весьма кстати – мне доставило огромное удовольствие: умыться именно сейчас. Потом мы вместе с хозяином сели за стол, ожидая, пока мозги будут отварены и могли воспользоваться готовыми блюдами со стола, что касалось лично меня, то ранее не на шутку разыгравшийся аппетит весь куда-то улетучился. Хозяин был озабочен тем, что вышло так неловко, но… меня только  хватило лишь, чтобы сосредоточенно грызть какой-то сладкий овощ, типа  фиолетовой морковки. Я сидел, молча занятый этим делом, даже из приличия не поддерживая разговора, специально затеянного на языке нашего общения -  «английском» хозяином с главным из халдеев.

Я  тогда думал о ней, о памяти – фундаментальном свойстве живой материи приобретать, сохранять и воспроизводить информацию, больше о ее физиологическом носителе – мозге. О том, что несмотря насколько человеческий мозг стал более емок по функциям, он все еще удивительно схож с мозгом примитивных мартышек. Заметны  те же самые полушария с лобными и височными долями, в которых сконцентрированы нейроны с глиями, ответственные за ассоциативное мышление – только эти доли у нас развились цивилизацией совершенно по-иному, и гипертрофировано – в итоге мы стали тем, кем стали – совсем не такими, какие есть сейчас они! А так ли мы далеко ушли от них вперед в своем развитии? У них в тех же лобных долях, топографически присутствует область номер «сорок шесть», характерно выделяющая человека, как биологический вид, среди остальных приматов, тот же гиппокамп. Конечно, есть различия и глубже,  они не ограничиваются только физиологическими   различиями, когда на «исходную мозговую заготовку» насаждались многовековым «воспитанием» те или иные области, управляющие вновь возникшими функциями, свойственными  организму нашего вида. Нашего вида… – а есть ли  такой единый вид?

Эти воспоминания только на первый взгляд казались в тему, но я зарегистрировал исходящий от  модели сигнал, свидетельствующий о том, чего  не хватает в ней. Он был отфильтрован и перехвачен одним из «умных блоков», когда на широком деревянном блюде подавали отварные мозги. Сущность моя окончательно взбунтовалась! Лицо же хозяина никогда, казалось, не подверженным рефлексии, неожиданно исказилось, он в гневе выпалил мне, к моему великому удивлению, чисто по-русски:

- Ты, что  «толстовец»?

Но я постарался не показать и вида, что очень удивлен и застигнут врасплох – только промолчал, понурив голову, как ученик пятого класса, «плавающий» при ответе на невыученный урок. Здесь рядом, неожиданно в тот момент пролетал с высоким писком одинокий москит, он опрометчиво приземлился прямо мне на щеку – пришлось автоматически его прихлопнуть! Шлепок в воцарившейся торжественно тишине, где  чуть слышно жужжал кондиционер, вдруг потемневшее в гневе лицо хозяина опять преобразилось – все дальнейшее случилось, как в известном купринском анекдоте. Хозяин осклабился и выдал следующее:

- А, что жизнь этого бесполезного, но все-таки живого существа не вписывается в твою модель? Тогда она -  сплошное лицемерие и ханжество…

Я был раздавлен, как прибитый мной только что москит -  развел руками и понял, что меня несло не в ту сторону. Об этом мне сигналил приблудший непонятно откуда импульс. Конечно, описанные  события на самом деле все-таки были – лица  те же, но вот их действия были другими: они были наверняка синтезированными символами – результатом абстрактной деятельности моего мозга. Персонажи прошлых лет, ставшие символами, подверглись переоценке в новой иерархии ценностей (нас ожидает еще такое упражнение по синтезу преднамеренных ситуаций при окончательной апробации модели). Сейчас же все перепуталось – откуда этот вождь-эйдетик мог знать про мою модель, которую я создам еще нескоро?

Времени вспять, действительно, никогда не повернуть – здесь нужна особая бережность: когда ты погружаешься в воспоминания, то выясняется, что и время в них течет совсем не так, как в реальной жизни! Оно в них стремительно, как в реке с неудержимым течением. Но, в отличие от реки, что в природе расширяется от устья к истоку и замедляет свой бег, в  памяти, наоборот: перед слиянием с океаном забвения, где и есть ее исток и завершение – время разгоняется все быстрее…

Да, мне необходима модель, более точная и совершенная, чем продукт моих ранних размышлений о ней – она уже функциональна, но пока что не готова. В наш век надо предусмотреть ряд  возможных связей с обобщенными базами данных сторонних разработчиков – моя модель к ним непременно будет подключаться (в случае необходимости по универсальным шинам). Модель в будущем (если я решусь на ее дальнейшую интеграцию в личность)  будет устойчивой матрицей, встраиваемой в глобальное устройство избирательного анализа виденного и прочувствованного на протяжении всей жизни, оно будет отображать деятельность мозга. В ней, как в ювенильном море, не будет изломанных берегов и заливов. Также пока в ней отсутствуют важные блоки – они непременно будут возникать по ходу жизни и  наращиваться к начальной матрице согласно технологии открытой архитектуры.

Пока  мне необходим блок, управляющий процессом преемственности: вот народился новый человек – его память должна включиться и нести с собой предварительно записанную информацию со следами  жизни предыдущих поколений, свидетельствующая о том, что в мир явился новый человек со свойственными ему функциями, в соответствующее же время, когда человек гаснет: память тоже выключится. Этот блок должен отвечать за то, чтобы метаданные  работающей модели не сгинули бы навсегда с концом человека, а были бы сохранены и переданы далее…

Обустройством модели было занято мое сознание, а подсознательно возникали и жили своей жизнью различные «картинки».  Так я четко вспомнил почти восковое, обкуренное лицо мудрого, не от мира сего, помятого одинокой жизнью и неустроенным бытом  другого профессора, на сей раз философии, под руководством которого я выполнял работу,  громко  заявленную как: «Связь биофизики мозга с учениями о «Бессознательном» (название было навеяно Фрейдом).

Это было первое серьезное знакомство с проблемами мозга, возможной дислокацией сознания, потом были  другие, но оно было первым –  я запомнил его. Я тогда  не представлял, где же физиологические процессы в мозговой ткани, а где психология и сознание,  как они взаимодействуют – способен ли я был тогда отделять зерна от плевел? Не уверен…

У раннего Фрейда (тоже, как видно, эйдетика, судя по мифологической манере изложения, которая господствует в  ранних трудах) были для меня непонятные, сказочные,  звучные и сотрясающие воздух красивостью термины. Профессор же, как всегда, теребил рыженькую, всклокоченную бородку и время от времени восклицал:

- А это, знаете ли – интересно!

Да и мне самому было сначала все интересно, но позже, когда тема оказалась настолько общей, неподъемной и неисследованной, что я не был уверен: смогу ли ее осилить! Я утешался тем, что катастрофически не хватало отпущенных месяцев до защиты и были серьезные ограничения в объеме: страниц, этак, не более сорока печатного текста через полуторный интервал! Но, как выяснилось –  эти ограничения оказались не принципиальными, а главным оказалось то, что я ужасно спешил и, по неопытности, сдал рукопись на печатание, не удосужившись  по окончании правок перепроверить страницы по рукописи. Впрочем, времени-то  особо не оставалось! А перепечатывала ее с моей рукописи одна особа, найденная по хорошему знакомству, очень бойкая, представленная  штатной машинисткой какого-то институтского чиновника: но она была молодцом, если бы я сам перепечатывал рукопись, то и двух-трех дней мне бы не хватило, а она управилась за три часа, после утреннего кофе. Я помнится, отстегнул тогда ей за профессионализм и скорость три «красненьких», быстро сброшюровал напечатанное и отправился в другой конец города защищать работу…

Вскоре я сполна оценил ее «профессионализм». Пробежав бегло взглядом по первым страницам, профессор с только что горевшими глазами, довольно потирая руки, привычно «распушил» бородку и зачесался в ней пуще прежнего:

- А знаете, это ужасно интересно!..

Но его возбуждение скоро улеглось, а заинтересованные глазки из-за толстых линз очков стали блеклыми, осовевшими и потухли, так же быстро, как и загорелись было вначале. И дело было не в содержании писаного, даже не в его алогичности (о чем я, трезво осознавая недочеты в работе,  как кошка, никогда не падающая вниз на спину, готовая  стать опять на ноги и ринуться на защиту – поспорить с любым нападавшим). Но до интеллектуальной полемики дело даже  не дошло. Главное здесь оказалось… в орфографии, вернее в ее отсутствии: в вульгарных опечатках, допущенных «опытной» машинисткой с моего попустительства. В общем, безобидных, детских, но, увы, многочисленных опечатках. Таких, как, например, «спуник» вместо «спутника». А далее было кое-что и корявее, и не звучнее: «онанизм» вместо «организма», и еще подобная белиберда – целый частокол откровенных ляпов безграмотного человека. Но, я сам-то в том был виновен больше других – надо было все тщательно перепроверять! Машинистка же не отказывалась допечатывать исправленный текст, а исправлений было общим числом до двадцати, а то и большим на страницу –  такое сплошь по всему тексту. Конечно, читать такое вдумчиво, профессору явно не пристало – да и было невмоготу!

Итог был плачевен: вместо содержательной беседы, критики и оппонирования, я, совершенно справедливо, получил низшую оценку из всех положительных, и как парализованный, не смел своему экзаменатору ничего  возразить…

 

 

 

                                                                                Магия цифр

 

«Мы рождены медитаторами, а потом мы изучаем пути ума. Но наша истинная природа остается спрятанной где-то глубоко внутри, подобно подземному течению. Однажды, немного углубившись, вы найдете, что источник по-прежнему изливается – источник чистой воды; и величайшая радость в жизни – найти его»

Меня с юных лет привлекала нумерология – скрытая магия цифр. Я всегда придавал мистическое значение образуемым из цифр числам – особая роль выпадала на числа, образующие собственный возраст: я почему-то думал, что по достижении именно такого возраста, с человеком должно обязательно что-нибудь приключиться. Не всегда, не в каждый год – лишь в некоторых из них. А, именно, такие особые годы выпадали, когда возраст образовывался из двух одинаковых цифр: в одиннадцать, двадцать два, тридцать три и так далее… Не  много подобных «возрастов» выпадает на долю среднего человека: может, шесть, семь (что уже совсем неплохо!) – но я пока не думал, ни о столь далеких перспективах, ни, тем более, о какой-то возможной собственной конечности… Зачем? Возраст был не тот, когда допустимы подобные мысли!

Сейчас же ко мне неотвратимо приближалась первая из возможных таких дат – это было первое «магическое число возраста», которые мне предстояло в жизни встретить! Мне исполнялось скоро целых одиннадцать лет! Наверное, поэтому, она была самой важной в жизни среди подобных чисел: подумать только – целых «одиннадцать»!  Так, думал я, когда учился в четвертом классе общеобразовательной школы. Отец знал о трепетном отношении с моей стороны к мистическим числам вообще, и к грядущей дате, в частности, но сам он уж точно не разделял его. Он не мог понять, откуда у меня столь ранняя «блажь» и был уверен, что согласно закону больших чисел ничего необычного с детьми  не происходит (а с его любимым дитятей точно  ничего не произойдет). Но, чтобы, я  особо не «зацикливался» на всяких  инфернальных датах, а занялся чем-нибудь  для себя полезным, подарил  на грядущий день рождения мне хороший (по меркам своего времени) фотоаппарат с набором красивых,  разноцветного стекла светофильтров: красного, зеленого, синего и желтого цветов, также «бачок» для проявки пленки и толстую, потрепанную книгу. Как ни странно, я хорошо запомнил ее претенциозное название: «Искусство фотографии: от камеры-обскуры до наших дней» с черно-белыми, подробными рисунками.

Также, в моем восприятии «запечатлелись» некоторые тактильные впечатления от книги – они оставляли четкий след в памяти (по весу  и ее размерам), но, ни ее авторов и ни каких-то других «семантических» ее атрибутов я не запомнил – они, напрочь, выветрились из моей головы! Отец тогда, наверное, думал, что я нахожусь в столь нежном возрасте, когда молодым людям обязательно следует заняться чем-то конкретным, чтобы отвлечься от настойчивых зовов природы  и он был в том  совершенно прав.

Книга эта, несомненно, была очень полезной и своевременной, авторитетной, о чем также свидетельствовали, в первую очередь, ее объем и увесистость. Но досуг ли мне было читать  столь толстые пособия? Конечно же, после первого любопытствующего просмотра, она была отложена до лучших времен (читай – навсегда) -  умение же фотографировать я осваивал практически: больше методом «научного» тыка. Ох! И много же я тогда перепортил (переэкспонировал или недоэкспонировал) пленки и засветил фотобумаги. Пока оттиски, выходившие из моих рук, не обрели должного качества.

Я был на редкость в этом деле назойлив и терпелив, в отличие от многих своих сверстников: фотографировал, проявлял и «печатал» снова и снова. Подбирал нужные выдержки, диафрагмы – экспозиции, а потом и выгодные сюжеты для съемок, устраивающие меня образы,  должное освещение.  Но, как и все подростки, я ужасно расстраивался и злился, иногда до слез, если кадр  получался совсем не таким, как  хотелось: недостаточны были его плотность и контрастность, утрачивалось разрешение объекта в деталях, а, главное, неудачи случались потому, что совсем отсутствовал… опыт!

Не правы были  те, кто считал и утверждал, что, мол, ничего особенного в «одиннадцать» не может с человеком произойти. Да, как бы – не так! Только в этом возрасте  самое важное-то с человеком и происходит – это встречи   с  новым, доселе неизведанным. Ведь все в таком возрасте впервые!

Ради ознакомления с азами фотодела я презрел многие  обычные «мальчиковые» интересы и потратил на то целый год своей жизни. Та «овчинка», на мой взгляд, стоила выделки: именно тогда я и обрел привычку смыкать ладони в воображаемую рамку – виртуальный кадр и все интересное вокруг себя рассматривать в его границах. Эта привычка помогала мне выделить в будущем кадре объект из окружающего контекста, чтобы затем навечно «запечатлить» его как мимолетное мгновение для себя и потомков!

Это же так здорово –  своими руками прикасаться к истории! Недаром говорится, что история получила свое истинное рождение  с развитием фотографии – искусством запоминать изображения. Сначала я «фоткал» всех и вся вокруг: и статическое, и то, что движется. Сюжеты для съемок были самые разные: сначала, то были причудливой формы камни-минералы, которые я  сызмальства коллекционировал. Затем, обугленный из-за прямого попадания молнии, казавшийся до удара вечным, могучий, высокий и одиноко стоящий дуб. Также сосед, влюбленный в недавно купленное авто, рядом со своей вожделенной «любовью». Веселая, потешная дворняга по кличке Тузик, со сложенным с хитрецой левым ухом, околевшая  через год после попадания в мой объектив  - его отравила крысиным ядом почетный ветеран, бабка Ольга, прошедшая  войну разведчицей. Еще в мой кадр попадали  счастливая парочка перед дверьми  местного ЗАГСа – помню нарядного жениха с «бабочкой», который потом случайно отхватил на «циркулярке» четыре пальца рабочей правой руки и деградировал как личность на глазах. Его излюбленной привычкой после  происшествия стала демонстрация  собеседникам, кто бы ему ни подвернулся,  обезображенной ладони да воспоминания, со слезящимся глазами: каким же он был прежде виртуозным столяром – кем же стал…

Окружающих  необычных предметов и сюжетов вокруг  всегда море – только успевай фотографируй! Это же так просто, надо было просто замечать их: интересных и в статике, и в динамике, каждый раз выделять из многопредметного окружения, именно,  нужную насыщенную «картинку», составлять композицию будущего кадра. Когда «азы» были пройдены, я увлекся. Сложность процесса была в том, что не все, что в жизни на первый взгляд, кажется красивым, будет так же выглядеть на оттиске – этому-то умению правильно передать выбранные живые предметы конечному носителю, я посвятил свое дальнейшее юное время, конечно,  в ущерб  обычным юношеским развлечениям и шалостям.

Если фотографировать людей, то я стремился это делать в их естественном окружении. Сугубо портретная съемка меня  не привлекала: потому, что лица на  фотографиях чаще  получались «натянутыми», без искры в глазах – но, если  они все-таки получались красивыми, то были совсем не теми, какими в жизни! Хотя, я допускал, что портретная съемка -  отдельный вид искусства, которому надо еще долго учиться и учиться! Но вот какое дел – постепенно «снимать» знакомых и родичей в предопределяемых ими самими  ситуациях, надоело (словно не я «ловил» считающийся выигрышным кадр с ними и подходящее настроение, а  снимающиеся сами мне их навязывали, таким, как они  себе   представляли). Я позже  понял, что мне на самом деле интересен характер человека, как способ реагирования на разные обстоятельства, его лицо с истинными, а не поддельными эмоциями в данный момент. Надо было ловить «на лету» подобные ситуации – искать их, а не ставить  - вот я и занялся их поиском…

 Я заметил, что фотографироваться не в любые моменты  нравилось людям – даже, порой совсем и не хотелось. Им казалось в такие моменты, что их застукали… в минуту откровенности, когда они к этому явно не были готовы. «Сняв» без предупреждения (особенно это касалось взрослых, которым всегда нужно было время, чтобы изготовиться) им казалось, что их лишают возможности натянуть на себя «маски», которые они вынуждены натягивать себе на лица – им казалось так, что  маски всегда красят их – делают  целостнее. Я же, как бы застукивая их, навлекал на себя  гнев и раздражение – сам того совсем не желая. Вот парадокс: тебе те самые лица людей в некоторые моменты казались настоящими и выпуклыми, неповторимыми, пусть даже в некоторых чертах, и некрасивыми – а их обладателям  свои же лица только лишь некрасивыми! Стремление к кажущейся абсолютной красивости, которой  не может быть нигде и никогда,  делало… их «слепыми». Собственные искренние эмоции – они были не в счет, им они казались недостойными, чтобы кто-то другой, кроме них самих замечал бы их за ними – поэтому часто я получал вместо благодарности за удачный, неповторимый кадр подзатыльники с разных сторон, и призывы обязательно разорвать будущую и нежелательную фотографию. Я все же не отчаивался и упорно продолжал искать образы для  съемок, совершенствоваться. Еще тогда ко мне «приклеился» ник (или «кличка»: фотограф), чем я был горд – это было мое первое признание.

Со мною везде, где бы я ни появлялся, всюду «следовал»  верный «друг» - заряженный фотоаппарат: но не стоит думать, что меня перестал хоть на йоту меньше интересовать привычный мальчишеский мир, что в нем творилось. Я снабдил свой аппарат особым кожухом из тонкого пенопласта, благодаря которому, он обрел дополнительную устойчивость к ударам и повсюду таскал его с собой в  кожухе. Когда же мой профессионализм несколько «подрос» (пусть, пока только в собственных глазах), я отправил пару фотографий в редакцию районной газеты – меня оттуда горячо хвалили, просили присылать еще свои работы, но заинтересованности особой не проявили – снимки мои нигде так и не появились.

Пиком моей фотографической «формы» тех времен стали фотографии  красавицы Зои, учившейся  в нашей  школе,  но уже в девятом, которую я случайно «подловил», как говорится «скрытой» камерой. Сначала я выследил ее, когда они вдвоем «загорали» со своим другом – «мотоциклистом», счастливым обладателем красной новенькой Явы-500 со стильно выгнутым рулем, хромированными крыльями и выхлопными трубами, на уединенной опушке в лесу. Они были тогда так увлечены друг другом, что растеряли присущую «парочкам» бдительность – им опрометчиво казалось, что они здесь одни одинешеньки. Но, на самом деле, на этот раз и я тоже был там: я знал эту полянку –   иногда прятался в ее диких, высоких  травах, меня тогда посещало чувство отдаленности от мира, так необходимое «творческому» человеку!

Мне нравилось приезжать сюда на велосипеде и прятаться в ее траве, лежать, слушая стрекотанье кузнечиков и смотреть в высокое небо, наблюдая за причудливыми завихрениями облаков… А сейчас я был здесь еще по… «профессиональному» зову – я сегодня выследил случайно милующуюся «парочку»… Их следы вели сюда. У нее были крутые, белые и контрастные бедра. Только таковы были тогда мои эпитеты! Меня поразили в ней не наигранная свобода, искренность и непосредственность  переживаний – такого я еще никогда не видал раньше, даже в кино! Но я не был уверен: смогу ли передать всех «тонкостей, которые увидел, на снимке? Мне захотелось попробовать! О том, что я тогда подсмотрел – никто и никогда не узнал (разве, что сейчас), кроме нас с моим «молчаливым» глазом –  фотоаппаратом: если бы я хоть кому-то рассказал о том, что видел, то провалиться мне на этом самом месте!

Они были настолько увлечены, что я спокойно привинтил на объектив желтый светофильтр, для некоторого смягчения  контраста, и трижды взводил и спускал затвор – успел сделать три снимка. А больше было нельзя – я уже мог выдать себя, и «схлопотать» больно по шее! Хотя им двоим было явно не до моей возни, даже характерных механических звуков затвора и отчетливых  щелчков – они не слышали: видно слишком басовито гудели на цветках шмели и упрямо стрекотали кузнечики (но мое-то «очко» играло). Я, чтобы, точно не выдать себя, после того, как  выполнил тщательно снимки, быстро оседлал  велосипед, лежащий рядом в траве и, не оглядываясь, дал деру…

Впрочем, после того, как цикл по изготовлению фотографий мною был завершен – я тогда, как никогда, долго и тщательно, сидя в  импровизированной «лаборатории» (в ванной комнате) под светом красного фонаря подбирал нужную марку фотобумаги и типы химикатов. Меня заела-таки «совесть» - надо было сделать, что-нибудь приличное. Налюбовавшись тем, что я  произвел на свет: а это было, весьма, недурно – как же мне удалось поймать верный ракурс в таких сложных условиях, передать выражение ее припухлых губ, веснушчатого лица, улыбку, адресованную  одному человеку – своему «мотоциклисту»! Я сложил в специальный конверт из плотной, оберточной бумаги все оттиски – себе не оставив ни одного (о чем позже всегда жалел). Потом, подумав еще немного, отрезал от пленки кусочек с тремя негативами, касающимися ее, и вложил их в тот же конверт – на следующий день я поймал героиню  своего репортажа на улице, она  возвращалась домой из магазина с покупками, и передал ей конверт со словами:

- Извини, я подсматривал вчера за вами с «мотоциклистом»…  как-то случайно все вышло. Вот, возьми – здесь все, что касается вас.

Эта наблюдение о цифрах было бы не полным, если бы не еще одно обстоятельство: мне было  двадцать  два года. Я жил тогда раздельно с родителями – иногда нам удавалось съехаться и побыть вместе. Я «срывался» домой, когда выматывался… психологически, когда была необходима подпитка энергией для будущих своих дел – резко и просто так, по незначительному бы поводу, как и на этот раз, ну а причина всегда была одна: меня  тянуло туда, откуда я «вышел».

Для меня  дни «возвращения» к «истокам» являлись бесценными и были  редким даром – я использовал их по своему: они становились днями релаксации пред неопределенностью будущего, напоминанием об оставшемся позади, «сложном», но на самом деле милым сердцу. На этот же раз все было драматичнее и как никогда обострено: я приехал зимой «проститься» с «отчим» домом (в этом году кончались мои «университеты»)  -  я  не смогу часто, как прежде, видеться с ним.

Мы сидели по креслам в маленьком кабинете отца, вернее, то была уютная и теплая комнатка, где мы, когда жили вместе,  коротали долгие зимние вечера, сидя у газового обогревателя, и каждый занимался чем-то своим. Так было и сейчас: завывал за окном выстуживающий февральским ветер – а дома в комнатах было тихо и тепло, в отличие от пурги, разгулявшейся  на улице, которая  швыряла в окна горсти колючего снега…

Мы обычно в такие вечера с отцом о чем-нибудь  беседовали или просто  молчали, как сейчас, глядя на голубое пламя горелки, а мать быстро что-то вязала – она хотела поспеть за два дня, что  оставались до моего отъезда.

- Я вспоминаю твою детскую склонность все мистифицировать… Это проснулось в тебе как-то неожиданно – сколько  тебе было тогда лет: да… одиннадцать. – это отец прервал молчание, - как сейчас помню, а что ты тогда читал?

- Не знаю, - мне не хотелось говорить: только слушать тишину, где слышен злобный ветер, теплый огонь исходящего газа в горелке и металлическое позвякивание быстрых вязальных спиц. Тишина вовсе не угнетала, была созвучна моему настрою… - читал ли я что-нибудь особое дл себя в те годы?

- Хм, нарываешься на комплимент, или, может, ты запамятовал, что я  тебя в три года читать выучил?.. Может, все-таки, зря – слишком рано взялся ты читать все… подряд. У меня было двойственное отношение к твоей «всеядности» в чтении. Я и гордился тобой, как учитель, но одновременно, и опасался за твою неустойчивую психику: ведь к десяти годам ты прочел все книги, что были подобраны в нашей семейной библиотеке, причем читал  подряд, без разбору… согласись, многие из  наших книг тебе тогда  ни к чему. Сначала я  пытался в этом процессе играть роль фильтра и как-то упорядочивал,  что тебе читать: выделял «допустимое» и «недопустимое» по своему усмотрению -  потом подумал,  увы, момент   упущен, я не мог больше  влиять на тебя (разрешать, или запрещать  читать)…

Дальше это было бы с моей стороны «ментальным» насилием! Я не мог больше формировать твой круг чтения – ты являлся человеком  другой что  ли «формации» – значит, умнее меня: вся ответственность ложилась   на твои плечи…

- Это, конечно, вовсе не так: ни какой я не человек «новой формации» – твой многолетний практический опыт в жизни – опыт взрослого гораздо ценнее всего  книжного хлама или псевдоопыта, который содержат все библиотеки… - и это было правдой… - Ну, а если ты не согласен – тогда, наверное, «Бесов»…

Отец встал и подошел к книжной полке – вернулся с какой-то папкой:

- «Бесов» говоришь –  серьезная книга, но у меня кое-что интереснее… двоюродная моя сестричка (царство ей небесное) перед  кончиной  возвратила нам «семейную» реликвию из личного архива, - он расшнуровал синюю папку, сел снова в кресло,   бережно извлек из папки два куска картона с размочаленными углами.  Здесь две фотографии,  думаю где-то тридцатого года. На них мой отец, а значит, твой дед…

Я взял обе картонки и развернулся, чтобы бледный свет газовой форсунки падал на фотографии – впрочем, скоро мать «зажгла» свет люстры. Я вглядывался в довольно качественные монохромные изображения. Люди на старых фотографиях мне казались чересчур «пафосными», слишком торжественными: так и здесь, два бравых, старающихся выглядеть много солиднее, своего возраста «мужичка» где-то в саду стоят под раскидистым фруктовым деревом – вернее грушей. Оба одеты в строгие форменные френчи, подпоясаны кожаными портупеями – стоят без головных уборов…

Лица обоих открыты, исполнены молодого «озорства» - глаза смеялись. У того, что немного повыше, лицо слабо бито остаточной оспой, с правого  боку у него к ремню пристегнут устрашающей длины маузер в кобуре – он был почему-то вылитым моим отцом в молодости, но безусым (а отец «косил» под Сталина).

На второй картонке были опять те  же мужчины (дед со своим старшим братом) на несколько  неконтрастном снимке («деконтрастизация» видно, произошла во времени)  в окружении каждый своего семейства. Семейство «заматеревшего» дедушкиного братца включало троих «мелких» детишек-погодков. У деда пока детей не было: вся его семья состояла тогда из него самого и симпатичной, семнадцатилетней «молодухи» - моей бабушки (вернее, скажем, что отец «присутствовал» во время фотографирования, но… на стадии совместного с  бабкой «проекта» - она была в положении). Семейный проект вылился  дальше по жизни в светлое и радостное: успели родиться двое детей – отец с младшим братом, но пришелся он на тридцатые,  они набирали  «слепую» силу…

Вот про те годы говорят, мол, они такие-сякие: и роковые, и грозные, и ревущие. А, если ты жил тогда, то допустимы ли для лет собственной жизни такие характеристики? Только людям, кто сам прожил и иную эпоху, для  красочного анализа одной из них и допустимо приписывать прошедшему времени какие-то «живые», субъективные качества – на самом же деле, мне кажется,  ничего такого не было. Годы как годы, отведенные под краткую жизнь многим людям – они  в прошлом, ушли, поэтому полны неизбывной тоски и драматизма…

Это только говорится, что они были грозными – на самом же деле они таковыми не были (скорее, я бы охарактеризовал их «грязными»). В жизни всегда есть место «небожеской» несправедливости. Обоих братьев (как и сотен других людей тогда) «забрали» с перерывом в месяц по чьему-то завистливому навету (зависть – качество весьма характерное для человеческого социума)… Промыкавшись в безутешном горе с двумя детьми на руках, пережив войну, с полуголодными годами (для моей бабушки это были еще годы, полные всяческих лишений – в первую очередь, связанных с детьми) она поняла, что детей дальше растить в одиночестве, ей будет невозможно и вышла вторично замуж – но это другая история…

- Отец, ты знаешь – это бесценные фото! Хорошо, что они попали именно ко мне – я их бережно отреставрирую…

- Да, конечно – я бы тебя об этом просил.

- Ты не волнуйся – оригинал (то, как он сейчас выглядит) останется неизменным.

- Ты – молодец! Я и не волнуюсь: всецело доверяюсь тебе и знаю, что все будет сделано на уровне.

Я, молча, разглядывал те ветхие снимки и бывшими родными лица, из которых многих, увы, никогда не видел живьем…

- Я отца помню весьма  смутно – он исчез… из моего мировосприятия, когда мне не было и  пяти лет, потом канул на бескрайних просторах… родины… - отец загрустил, - знаешь, ему было всего-то тридцать три – вот вы с ним познакомились сего дня, когда тебе исполнилось двадцать два…

Волей-неволей задумаешься о справедливости нумерологии. Помнишь, как ты ей грезил с самого детства, а я… смеялся над тобой, недооценивал, что ли – потому что многого не осознавал…

Ах, отец, отец ты бы с ума сошел, если бы  тебе было суждено узнать, что твой дед – известный потомок княжеских кровей, который кончил свой земной путь… в сорок четыре (тогда трое их наемных работника, глумясь над ним, истекающим кровью, после издевательств и жестоких побоев водрузили ему на голову «раскаленный» чугунок). Но это я узнал потом – без тебя…

Было поздно – когда все разошлись: я тоже забрался под теплое одеяло и быстро уснул под баюкающие завывания ветра. Ночью я проснулся – погода сменилась: стало тихо, огромная синяя луна освещала ярким светом кровать. Я забыл задернуть гардины – поэтому, наверное, проснулся, хотя спать совершенно не хотелось…

Я встал,  немного походил – принес папку с «реликтовыми» фото,  достал их и уставился на чем-то привлекшее меня бравое лицо вновь обретенного деда: из его глаз «сочилась» история жизни. Он ведал ее мне, видно, по «лунному» каналу?..

 

 

                                    Шаги в сторону от любопытства

 

«…идите в него глубоко, насколько это возможно, но никогда не становитесь зависимым от него, так как однажды вам придется его отбросить. Если вы становитесь слишком зависимым от него, тогда он подобен наркотику; вы его не сможете оставить. Вы им уже не наслаждаетесь – он вам ничего не дает – он стал привычкой. Тогда можно продолжать его использовать, но уже двигаясь по кругу; он уже не может вывести вас за его пределы.»

Мне необходимо было дальше работать над моделью – я решил после «просмотра» различных отрезков воспоминаний, метить их  дополнительно предваряющими метками-импульсами разного цвета, длительности и кратности. Такой флаг перед каждым отрезком стал бы  дополнительным признаком дифференциации, что поможет  более четко распознавать те или иные сюжеты в блоках ассоциативного поиска.

К примеру, вот возьмем  один из сюжетов, стоящих на очереди – в памяти замелькали кадры  полувзрослых (значит, еще полудетских, как считал я) воспоминаний. Я разглядел себя в одном из подростков среди таких же ребят в одном из залитых ярким солнцем дней своего детства. Это  мои «прошлые» (?) друзья – мы лежали в мураве, на лугу, что у берега мутной реки с  изумрудно-зеленными берегами, покрытыми новой, только что народившейся зеленью да грелись на солнышке.

Говорят, что в дружбе не бывает друзей ни прошлых, ни настоящих и это правильно. Но настоящая дружба родится немного позже, в иных обстоятельствах, когда осознается необратимость потерь. Пока говоришь «прошлые» и это означает только то, что они принадлежат  оставшимся позади по временной шкале и ничего более!

Вообще, слово «прошлое» никак  не характеризует  ушедшее время, которое,  не сгинуло бесследно, а  осталось одинаково дорогим, как другие, прожитые  и проживаемые еще отрезки  жизни  - мы о нем не думали, а знали, что завтра эти деньки вернутся  такими же или, как ушли или,  вообще, не имели по этому поводу никаких мыслей; мы не знали тогда ничего об уникальности каждого дня. Мы  были сверстниками, просто вместе взрослели и познавали жизнь – ее с разных сторон и все.

На самом же деле этот и «просмотренные» после отрезки, на которых я останавливал «перемотку» могли быть увязаны в единый конгломерат, в частности, как воспоминания  одного  времени, единого срока давности – имело смысл всех их метить  одинаковым  флагом какого-либо цвета (или единой длительности).

На тех кадрах в природе только что восходило очередное лето, назойливый гнус вот-вот появится своей неотвратимостью. Прошедшая зима была суровой и долгой, да и весна поздней и баловала теплыми деньками (только, недавно,  серые тучи, которые нескончаемой пеленой, на месяцы, казалось, заложили горизонт, наконец, прорвало и   распогодилось).

Сейчас  незначительная речушка изменилась неузнаваемо: затопила берега, стала широкой и полноводной вешними цвета кофе с молоком водами – купаться в ней еще было нельзя. Ставшие резвыми они  не успевали за день прогреться, несмотря на установившуюся в последние дни жаркую погоду с высоко стоящим, по-летнему белым солнцем, которое палило нещадно. Обнаженные участки несуразно белых после долгой зимы тела с удовольствием  подставляемые навстречу  солнцу,   всей кожей поглощали возросшую в последние дни  радиацию его лучей. Но не любование прелестями природы занимало наши подростковые головы – в них зрела «революция»: близилась пора великого                                         водораздела.

Мы необратимо   взрослели: нам становилось  скучно с вечных  наших шалостей, вносивших в отношения с остальным миром изрядно перца и соли – пока не осознано. Мы  не понимали, что же такое творилось с нашим коллективным духом, который  казался  всегда неким  абсолютом,   незыблемым  императивом, возвышающимся  над индивидуальным Эгом каждого, служить ему клятвенно совсем недавно божился,  навечно, каждый из нас.

Крушение   самодостаточности, зревшее изначально в наших головах, как бывает со всякой  структурой перестройкой или революцией  становилось неизбежностью. В наших отношениях воцарялась пора индивидуализма и личного эгоизма. Каждый из нас и все мы вместе стояли на пороге неизбежного периода одинокого «барахтанья» и отчужденья, когда кажется, что никто, совершенно никто тебя не способен понять тебя, никому не нужного одинокого мальчиша.

Менялось все  твое естество, включая тайные помыслы и  мечтания, они шли от мальчишески беззаботных и радостных, как  прошлая жизнь, где непременно видел себя  счастливым и удачливым,  до  расчетливо деловых и хладных, подробных до колких штрихов. Они еще долго будут маячить спереди низко над горизонтом,  рваными клочьями неизбежно грядущего скоро осеннего неба. Так была  близко пора  торжества агрессии и насилия над кротостью, ее неизбежность.

Этим летом, опять на каникулы, гостить к одному из наших ребят, приехал общий «старый» знакомый по прошлому лету – родственник из недальнего городка, старший его (значит, всех нас,  подумать только)  на целых два года. Он сумел  прошлым летом  найти общий язык с нами со всеми – поэтому так быстро мы его приняли, как своего, даже ждали его (это без вопросов: что же он еще выкинет?) – приняли в свою  «закрытую» компанию, чтобы он мог все лето  «таскаться» с нами, как «свой».

Чем же таким он всех нас купил? Разным, почему-то он знал, чем надо!  Мы все, конечно, начали курить по-взрослому: «в затяжку». Купил же он нас, казалось, малым – тем, что у него всегда была «на кармане» компактная пачка хороших, болгарских сигарет с фильтром: «Тракия», длиной всего шесть сантиметров (что очень удобно), которыми он всех, кто бы не захотел, угощал. Но, таким нас было  не купить!  Самым ЖЕ главным было то, что: он поведал нам новую технологию  изготовления «поджиг» с самоспуском. Из железных, а не из медных трубок, заливаемых c дула свинцом, с затравочной полочкой, как то было принято до тех пор у нас. Мы становились сразу – еще бы, держателями такого «оружия», которое дырявило железные бочки,  ни у кого из пацанов в округе такого  не было! Вот и весь секрет завоевания наших  сердец и этого больше, чем достаточно…

Так как он был нас старше, то у него повсюду на лице, где назначено природой, во всю лезли безобразные прыщи и щетинка, как у взрослого мужчины. Также нам на зависть росли  настоящие усы, а не тонкие, пушистые волоски, напоминающие… половой орган под носом,  что были у большинства из нас – он даже уже брился. Среди нас, конечно, были и свои авторитеты, да и каждый считал  себя достаточно продвинутым индивидуумом, но в некоторых вопросах, например, связанных с процессом взросления, он неизбежно, на  «корпус» опережал любого из нас – мы рядом с ним попросту тушевались. Несмотря на неизбежную зависть, он  сумел стать для нас своим «в доску».

Кроме перечисленных причин, он также выделялся недюжинными организаторскими способностями:  проще говоря,  был прирожденным заводилой, что ощущалось – и мы его стали почитать и уважать, как более крупного самца в стаде и  даже стали во многом подчиняться ему – он подмял под себя всех наших «авторитетов». Но так было прошлым летом. Сейчас же, однако, на берегу торопливой и мутной реки было жарко,  он растворялся среди всех – был равным среди остальных…

Честно говоря, всего-то за неделю без ожидаемых новшеств от него, что миновала, он  многих стал утомлять своими неизменными манерами. Сам виноват уж тем, что «приучил» нас удивляться – а больше-то получалось, что было нечем (мы же тоже не стояли на месте – росли, и во многом догоняли его, а он словно стал на том же уровне, что  раньше). Вот сейчас опять надо было восстанавливать былой авторитет, а для этого чем-то всех снова удивить.

Он задумал «нечто»: сделать очередной и необычный шаг по овладению нашими шаткими умами. Он полулежа, дососал сигаретку, и опершись на руку, резко приподнялся – глаза его отчего-то загорелись:

- Пацаны, давайте-ка быстро расстегивайте каждый «матню» и доставайте вонючие «концы». Я научу вас… дрочить! Не бойтесь – это не опасно, а если  делается правильно, то даже чертовски приятно!

Мы  кое-что знали об этом – оставалось только «опробовать» на практике. Особенно, если кто-нибудь подвигнет нас. Мы с Пеплом (это один из  «авторитетных» в нашей подростковой котле парней),  переглянулись:

- Но ведь это для  мужского организма вредно, разве не так?

- Этой … напичканы все книги, что я читал до сих пор. Все рано или поздно начинают с этого. Если бы это было так вредно, то прежде надо бы спросить у каждого из пишущей братии:

«А, почему еще никому не удалось избежать этого, а сам ты, что ни разу?» - парировал он, - «наверное, есть большая разница между тем, чтобы «дрочить», или просто «заниматься онанизмом» – вы  читали, ведь именно об этом?

А «заниматься онанизмом?» - нет, мы не будем – это, действительно, вредно, и означает всего лишь механическое раздражение своих  чувствительных зон…

Мы не знали той разницы – всем захотелось испробовать этого, как нечто запретного и приятного, поэтому мы легко поддались, никого не надо было уговаривать.

Он всех разложил в ряд, после чего мы приспустили по команде стыдливо кто брюки, кто штаны – наши чрезмерно чувствительные пестики, быстро выскочив из тесноты на свободу и почувствовав ее, стали быстро разбухать и твердеть, наконец,  будто, по команде они задрались кверху разномерным, веселым «частоколом». Первая естественная застенчивость и стыдливость уступили место коллективному азарту! Когда все по общему сговору, группой «грешат», то моральные запреты, тем более, из книжек – исчезают и уступают место иным чувствам.

Потом наш «дирижер» (которого мы опять все слушались) приказал всем закрыть глаза, плотно охватить ладонью свой «ствол», почувствовать его жесткость и упругую силу, пульсирующую в руке и совершать плавные поступательные движения взад-вперед! А в мыслях в это время себе надо представлять обнаженной и как будто вновь родившейся перед создателем, хотя бы самой Венерой Боттичелли любую желанную особу и проделывать с ней все, что только можно себе представить!..

Я выбрал в качестве такого субъекта для своих упражнений ту же Зою из девятого, на которую все же запал. Она была красива (я уверен, что добрая половина из нас в мыслях «кувыркалась» тоже с ней!) – мне, к тому же, ее было нетрудно представлять. Я же ее однажды видел.

 «Сенсей» увлекал все больше своим «учением», что и как надо делать до тех пор, пока возбуждение, а вместе и жесткость пестика не достигла запредельной величины, и из него не стало брызгать толчками чем-то тягучим, как будто, в нем стало «царапаться» что-то изнутри. Итак все его устные инструкции были скрупулезно соблюдены и вскоре мы, его «ученики», корчились и исходили в сладостных конвульсиях, охватив мокрые и быстро размякающие концы, еще недавно упрямо торчащие жесткими сучками…

Что же с нами сделал ты, наш непроизвольный учитель? Конечно, рано или поздно мы до всего этого дошли бы  сами, но именно ты, а никто другой открыл перед нами двери в мир бесконечных, ложных и постоянно отвлекающих чувственных наслаждений, на тебе и лежит  наше проклятие! Мы так и остались с мокрыми, висячими концами, и перепачканной одеждой – всем было довольно-таки мерзко и стыдно…

Сюжет окончился, но я пошел дальше и снова тестировал поверхностно свой помнящий аппарат вглубь и вширь, заглядывая во все доступные элементарные его ячейки, быстрая коммутация которых вызывала  легкий шелест, как от цифровых табло прибытия-отбытия рейсов в залах аэропортов – так же шелестят и прошлогодние сухие листья под порывами осеннего ветра. Я это помнил, как и вспоминал себя, стоящего одиноко и отчужденно на вернисаже перед полотнами Ф.Бэкона. Мыслей, как и цветов в них было в избытке – но все ли они были учтены …и не были ли они скороспелы и не до конца вызревшими в образы, грубыми и вульгарными до цинизма? Может быть, я сам пока что не вызрел и недостаточно пережил – мало накопил впечатлений? Но  это глубоко индивидуально: кто-то «прессует» в мировосприятии значительно больше, чем видел – проживая,  и сторонние впечатления. А кто-то, напротив, идет по жизни даже мимо своих, обращаясь с ними очень небрежно: топча и пиная их за ненадобностью. Я подумал, что изначально, у каждого из нас полно для тренинга сформированной модели  собственных впечатлений – надо только не отвергать все еще живые, и визжащие от нежданной боли, архетипы…

 

 

 

                 Большой «бара-бум»

 

«Ваш ум – также механизм. Медитируйте ежедневно в одном и том же месте, в одно и то же время, и вы создадите «голод по медитации» и в теле и в уме. Каждый день ваши тело и ум в это особое время будут просить вас заняться медитацией. Это поможет. В вас будет создано пространство, которое станет голодом, жаждой».

Моя модель была почти готова – оставалось  над ней произвести различные обучающие  тесты. Я должен сначала обдумать содержание тестовых заданий, их организацию -  и, конечно, проанализировать полученные с помощью них выводы.

Но, однако, зачем  я ввожу себя в заблуждение и лицемерю перед вами, если решил быть честен – незамутненная никакими второстепенными умственными построениями эмоция  лишь способна непротиворечиво руководить работой мозга,  моя же голов забита иным: суетными мыслями.  Они даже выпускаемые на свободу, зигзагами кружили вокруг одного и сходились   к тому же…

Почему   мне не было покоя, воля  моя утомлена и растаскана по  реакциям? Неужели такое стало навсегда – я насквозь пронзен ей и повязан с ней тысячами невидимых, но таких прочных нитей?

 Последним местом моей работы был институт, где я служил на кафедре №21. Она была на весь институт известна тем, что в рамках  научной деятельности имела гранты от Академии Наук, значит: «зеленый» свет при решении многих вопросов, финансирование по совместным  исследованиям. Такие привилегии достались ей за счет авторитета  тогдашнего заведующего – он был    ученым и известным организатором в научных кругах (таков был  скоропостижно скончавшийся ее бессменный руководитель, ученый с мировым именем – Андрей  Ревеко, светлая ему память).

Кафедра наша (позволю себе,  бывшему малой ее составной частичкой, так называть ее) в последний год перед злосчастными для меня событиями (никак иначе их не квалифицируешь) занималась изысканиями в  вопросах   действия на климат Земли деятельности человека. Если еще конкретнее, то объектом ее исследований было прохождение радиоволн через толщи  массивных ледников – будущих хранилищ пресной воды для человечества. Собственно, кафедру интересовало определение параметров скоростного дрейфа основных масс воды в известных крупных ледниках, а значит, каждый из нас занимался какими-то частными вопросами технической поддержки общих гляциологических экспериментов.

 Нескольких рядовых  сотрудников (и меня в том числе), интересовала метрология  процесса – создание, калибровка и аттестация необходимых в измерениях методик и приборов. 

Время от времени, в связи с научной необходимостью, кафедра организовывала «вылазки» в горы – экспедиции на исследуемые ледники с целью добычи экспериментальных сведений для подтверждения проводимых теоретических изысканий. В этой связи на  кафедре культивировался среди ее сотрудников  «здоровый»  образ жизни и, особенно, поощрялись занятия не  силовыми видами спорта, а больше техническими, сопряженными с основными исследованиями, в частности, альпинизмом и дельтапланеризмом. Последней из плановых экспедицией должна  быть экспедиция на Памир – на  ледник Наливайкина, один из притоков большого ледника Федченко, вдоль и поперек,  исследованного и захламленного.

Так вот, надо сказать, что альпинизм и скалолазание относились к тем видам спорта, где определяющее значение в достижении успехов приобрело качество снаряжения. Из этого фактора проистекало наше благоговейное отношение к различным сопутствующим фирменным аксессуарам.  Особо ценились специальные ветрозащитные куртки на синтипоновой основе. Также обувь с морозоустойчивыми, но хранящими нужную гибкость и эластичность при низких температурах, синтетическими крупно-рифлеными протекторами. В цене были  очки с адаптивными преломляющими линзами, поляризующими прямой солнечный свет; а также примусы; лассо из ярко, контрастно окрашенных пуков нитей; вороненые «кошки»; рюкзаки из флуоресцентных лоскутов прочного лавсана с множеством функциональных кармашков; ледорубы хромированной стали, с фирменным, не истирающимся товарным знаком.

Со стороны, вроде,  совершенно без разницы, каким  примусом  подогревать воду в условиях экспедиции, чтобы согреть пищу, но для  дотошных пользователей, даже раз попавших в «передрягу» и оказавшихся один на один с безмолвной природой, такие мелочи вырастали по значению до размеров, которые решают  многое в этой никудышной жизни.

Как всегда мир был не без «добрых» людей – вокруг нашего избранного профессионально круга вились и «кормились» одни и те же  поставщики такого рода специального товара. Например, мы являлись  «скупщиками» известного «мажора» Сивого. Он где-то ловко доставал необходимый товар в нужных количествах – конечно, все это, действительно, было «фирменное», а не приобретенное в магазинах спорттоваров: он курсировал меж ему  известными большими и малыми  городами, в которых  доставал  необходимые изделия для нас -  конечно, нам они доставались с некоторой переплатой. Всегда оказывалось, что за нужную вещь, пригождающуюся  в жизни по два-три раза, в критических ситуациях, можно  переплатить, чтобы потом попусту не корить  себя  оставшуюся жизнь (если что-то  от нее и останется) за скупость…

Мои злоключения начались с того, что мне в экспедицию понадобился для комплекта новый ледоруб – я приобрел его по заказу, конечно, у проверенного поставщика Сивого. Так звали его за характерный цвет носа (ближе к серому), в который тот почему-то  окрашивался на приличном морозе: не выше -20 градусов. Ледоруб был производства  штучного, каких-то германских мастеровых из товарищества Г’Эссена, с хромированным покрытием. Оно  было  исполненным внутреннего ровного света, анти бликующим на ярком солнце. И хотя, я заплатил за этот «кусок» железа, для сторонних глаз, какого было вдоволь и в обычных магазинах, приличные деньги, но, увы, не такой дороговизной запомнился мне этот ледоруб! Я тогда не пожалел денег, и был очень доволен и счастлив своей покупкой и горд ею, словно недавно спустился с покоренного Эвереста. Особенностями сплава, из которого был изготовлен этот массивный инструмент, кроме  отмеченных отражательных способностей, было также окисное сверхтонкое покрытие, благодаря чему, он никогда не приставал к чему-то теплому и влажному при отрицательных температурах (особо это подразумевалось важным для тех, кто любил, сдуру, «лизнуть» металл на холоде).

Подготовка к намеченной экспедиции проходила не так, как всегда, а, «ни шатко, ни валко» –  таким был неизбежный процесс доводки шероховатостей при комплектации экспедиции необходимыми  приборами – он то и дело утыкался в кажущиеся непреодолимыми препятствия. И только опыт, да обширные познания и  связи нашего шефа позволяли их обходить, причем с ним это давалось легко.

Когда он был рядом,  силы наши, казалось, «удесятерялись»! Он был, действительно, необыкновенным  в своих методах работы с людьми. Он  стремился добиваться максимальной эффективности функционирования личности в коллективе: при нем в самые напряженные моменты его подчиненным дозволялось для пользы дела… орать друг на друга, даже и на него чуть ли  не матом. При этом разрешалось не ограничивать себя в способах словесного реагирования, что по его, способствовало важной эмоциональной разрядке при поиске оптимальных решений. Для посторонних людей,  просто  проходящих мимо лаборатории, особенно в поздний час (какая-нибудь группа всегда «засиживалась» в лаборатории бывало до утра) был крайне необычном применяемый набор словесных конструкций во время сиих «мозговых» штурмов.

Понятно, что требования к используемым словам не ограничивались ложными посылами к соблюдению приличий – в расчет брались только научное продвижение обсуждаемого вопроса и адекватность аргументации. Нам, молодым сотрудникам, нравились такие обсуждения, но право участия в них надо было  заслужить! Здесь можно было услышать, как за поисками истины «закипали» обычные, в общем, слова и  зашкаливал градус рутинной научной беседы, вследствие чего она приближалась к образчикам расширенного диалога и сверхэмоционального общения; когда тонкие, немного язвительные  экивоки  переходили в «крепкие» словесные обороты и красочные эпитеты, в общем, резвые, но «не обидные». Они, хотя и «взбирались» все дальше и дальше, за тонкую грань колкостей и ненормативной лексики, но… застывали над ней недвижно, не смея преодолеть ее. Ведь это и есть грань, до которой можно  «материть» оппонента так, чтобы не поминать при этом ни его родителей, ни  его родину – отчий дом.

Со стороны это, может,  больше напоминало собрание хмурых грузчиков перед зарплатой, а не беседу степенных научных мужей (хотя, если говорить честно,  таковых еще среди нас почти не было). Получалось, что разницы между носителями профессий не существует, либо она надумана и незначительна. Многие люди, оказавшись в сходных обстоятельствах, реагируют похожим образом, независимо от образования и рода деятельности! На сей раз все оказалось совсем не таким, как всегда.

Накануне вечером мне от Сивого занесли на дом «заказ»: фирменный германский ледоруб. Я весь вечер до этого события решал в голове чрезвычайно важную для себя (запамятовал, какую именно!) задачу, измерял комнату нервными шагами от стенки к стенке, «сводил» дебет с кредитом  своей «душевной» канцелярии.

Как только я увидал  ожидаемый «заказ» - его ровные, матовые отблески, то почему-то чрезвычайно обрадовался. Меня  посетила  эйфория (сегодня был  «нервный» день – ничего не шло так, как надо) – я стал размахивать несдержанно руками, стоя перед зеркалом, принимать разные странные, якобы боевые позы, сопровождал их нечленораздельными выкриками. Затем, размалевал еще себе лицо якобы боевой раскраской, используя взятую с трюмо  косметичку – одним словом, «косил» под неадекватную личность, чем изрядно позабавил Юлу, а потом  испугал ее  – ей казалось, что я…  сдвинулся с катушек.

Вообще, с Юлой у меня в последнее время установились довольно «натянутые» отношения. Что также произошло по причине моих изрядной нервозности и усталости – я  сам себя иногда не понимал! Впрочем,  я нашел в себе силы успокоиться и удалился, как всегда в похожих ситуациях, в дальнюю боковую комнатку, где включил испускающий слабый бледно-голубой свет коронарного разряда, специальный светильник  и долго, долго самозабвенно медитировал, пока душа моя не очистилась «от  скверны» и вновь не воспарила!  Мое присутствие в комнате выдавали  только громкий, беспричинный хохот и мерное ритмичное дыхание, да бессвязное, но  членораздельное бормотание…

В тот вечер я избрал субъектом своих мыслей Юлу и много думал о ней… Сумею ли я «разгрести» все заиндевевшие психологические завалы вкруг ее образа – как и сейчас, голова моя тогда еще больше была захламлена неясным мусором, разными посылами и напряженной работой – автоматически в мгновенья релаксации я ослабил «таможню», в голову входили верткие мысли, которые  я же и подавлял. Откладывал  задаваемые вопросы, которые они пытались сформировать и требующие скорого разрешения, на «потом»…

Как же все решится? Юла либо  останется, приняв  меня  целиком вместе с моей религией (здесь я наяву представил крупного ангела в белых перьях, плюхающегося на наше ложе под пассы известной композиции «Loosing my Religion»), либо…  Для того, чтобы я не казался Юле после поворота и просветления странным, либо… мне было страшно думать о том, что значит это «либо»…

Я уснул как невинный ребенок той ночью один, свернувшись калачиком на  привычном коврике здесь же, в дальней комнатке. Я думаю, что мои  осознания усугубили итак шаткое психологическое состояние в глазах отчаявшейся Юлы (я  не мог сказать ей всего, что будет: о чем втайне думал, на что надеялся). Нас ожидала… либо  совместная нирвана, если мы поймем друг друга, либо…

Во всяком случае, утром мне показалось, что против моих иллюзорных ожиданий, трещина между нами  безнадежно разошлась. Хотя, я перед сном несколько успокоился –  ночь я провел не спокойно, будто в горячечном бреду. Меня посещали странные сны: мне снились усатые видные мужчины  - Ницше, Троцкий, Сикейрос и… еще один был в виде темного пятна, с идентификационной вывеской на шее, олицетворяющей убийцу и террориста… Меркадера. Который обрушил на голову одного из виденных мною в этом неспокойном сновидении усатого мужа… ледоруб. Странно, что был он тоже произведен знакомым товариществом «мастерские Г’Эссена» (как и тот, купленный мной у Сивого).

Но все то, что я  пишу сейчас о нас с Юлой (звучит так с моих позиций) -  это однобоко и, всего лишь, мои домыслы, и предположения, так как с тех пор я ее никогда и не видел, а, значит, ни о чем с ней не разговаривал. Но во всем, что дальше происходило со мной, явно чувствовалась тонкая режиссура – я думаю, что она была ее (Юлы)…

Утром я встал с едва изменившими чернь   неба забрезжившими лучиками скудного по сезону солнца, отправил быстро  необходимый туалет, и прошел в комнату к Юле. Она безмятежно спала – я поцеловал ее в лобик и тихо сказал ей: «До свидания – я буду опять сегодня поздно: у нас один из ответственных «мозговых штурмов».

«Прощай» - Ответствовала, так и не проснувшись, она.

На работе я всем  демонстрировал захваченное из дома последнее свое приобретение – все украдкой заглянув мне в глаза (наверное, тому вина – лихорадочный блеск в глазах), сначала сочувственно интересовались: «Не болен ли я?»

Потом же находили, что ледоруб, действительно, был сущим, таким, как надо. Испытать его в деле придется как раз через три месяца, во время экспедиции, взойдя на «язык» ледника. Но получилось все совсем не так, как я предполагал – произошло же следующее…

Наше очень важное совещание началось с неспешного и монотонного обсуждения текущих проблем, вернее, с комплекса специализированных, связанных с общими делами. Конечно, мы подбирались  к проблемам одного блока, за  функционирование которого отвечали лично я и со мной двое ребят, об экспериментах, осуществляемых с его помощью. Из-за чего и разгорелся впоследствии весь «сыр – бор». Все бы было в нем хорошо, но  вечно происходящие хронические «стычки» по поводу одного элемента между членами нашей группки единомышленников с «кланом» одного авторитетного, но заскорузлого «умника» давали о себе знать.

Я настаивал на своем варианте реализации блока – мне же оппонировал он, идейный вдохновитель этого «клана», известный специалист по вопросам надежности. Из его расчетов следовало, что мой вариант реализации блока, будучи более функциональным, обеспечивал меньшую надежность  дальнейшей цепочки экспериментов, чем при использовании прибора,  предложенного им   для прошлой экспедиции, поэтому был ни к черту не годен.

Я сделал  доклад, из которого, по-моему,  следовало совсем не так, а точнее и проще – он же в своем резюме подверг его резкой критике и доказывал, что его проверенный вариант блока был все же уже апробирован и аттестован как более надежный и дешевый, поэтому, именно он, должен быть принят за окончательный.

Спор вокруг  прибора затягивался и приобретал все более принципиальный характер. На моей стороне были только публикации и мнения некоторых ученых,  еще построенный моей группой из трех человек пробный макет. На его же: авторский  докторский «диссерт» с ранее созданным и готовым прибором. Надо было решать: брать ли  старую громоздкую «бандуру» (такова была моя нелестная и обидная стартовая характеристика его прибору)! Или за два месяца до экспедиции на базе нашего макета создать новое, якобы легкое «чудо», которое неизвестным образом, вышло из честолюбивых горячих голов, еще забитых «спермой» вместо мозгов, разве что  с «концов» перьев наших молодых «честолюбцев»! И сперма вместо мозгов, и «концы» перьев, и молодые честолюбцы – были здесь  его обидными словами, за которые (несмотря на высокую научную степень их автора) надо бы и ответить! Битва была уже запрограммирована, и она разгоралась!

Понятно, что завкафедрой, как практик, склонялся больше к варианту спеца по надежности, но будучи молодым по духу и вникающим во все новое, он понимал прогрессивность и  нашего подхода,  знал, что он может своим решением надолго перебить «пуповину» энтузиазма, питающего творческий заряд группы молодых еще в науке людей. Сложив все «за» и  «против» двух сторон на чаши весов, он никак не мог выбрать: куда же ему склониться.

Мы все спорили – сначала пользуясь весомостью аргументов, потом, когда  они иссякли, то постепенно  с обеих сторон полетели «многоэтажные» конструкции… отборной матерщины. Это было не остановить! Уже на часах давно восемь вечера, а коллектив кафедры никак не приходил к единому решению, заставившему бы обе стороны «заткнуться» и смириться. Необходимо было стороннее потрясение, катарсис, а шеф (единственный, кто мог прекратить это набирающее ход безобразие) молчал и, склонив голову, думал. Вернее  слушал, как вокруг него грозно взад-вперед пролетали аудио смысловые «послания».

Давно уже спорящие сорвались на личности, что изначально было запрещено – помянули  всех родственников друг друга: и матерей вместе с отцами, и их детей, и дедушек  с бабушками в придачу – а шеф все молчал и думал. Наверное, все-таки о том, что он зря позволил использовать подобное «ноу-хау» в обычных «мозговых» штурмах – поиски научных аргументов давно стали подменяться просто оскорблениями!

«Пора с этим, однако, завязывать…» - Думал шеф, но «джин» им  был однажды выпущен из бутылки! Когда я вошедший в раж сбивчиво выказывал очередную «клеймящую» сентенцию своему оппоненту, двери лаборатории от пинка армейского ботинка распахнулись. Ага! Вот вам –  ожидаемый катарсис!  В двери  вломились, судя по обмундированию, группой вооруженные спецназовцы в  масках…

Здоровый, больше похожий на «шкаф», вояка резкими окриками командовал:

- Всем оставаться на своих местах! Руки на столы!

Двое спецназовцев ринулись к моему рабочему месту, приказали мне стоять – один из них заломил мне руку, а второй, направив дуло автомата прямо в грудь и развернул  лицом к стене – после резким движением схватил спокойно лежавший на углу стола весь день ледоруб в футляре (словно они знали, зачем сюда врывались). Я  же  так и не убирал его никуда.  

Потом  в комнату зашли, крадучись (непонятно для чего) еще трое, но не в военном обмундировании – один из них обошел меня сзади и накинул неожиданно мне на спину какие-то лохмотья. Это, оказывается, была смирительная рубашка. Я возмутился – запротестовал, но было поздно…

Эти гражданские вывели меня в коридор под руки и, брыкавшегося (физически они были явно крепче меня, да  почти запеленованного) поволокли вниз по лестнице в сопровождении двух военных, по темному коридору к выходу, где стояли на ходу две спецмашины. Все эти манипуляции были проделаны настолько молниеносно и непонятно, что все случайные «зеваки» застыли – никто из них ни на что не реагировал. Я  же из машины, куда был насильно усажен, хотя  истошно и вопил, но на меня точно  не обращали никакого внимания (пока мне чем-то совсем не заткнули рот). И только все те же редкие ротозеи сокрушенно покачивали головами…

- Разойдитесь! – Быстро призвали их, а меня все-таки усадили. Так как я продолжал малополезные попытки сопротивления и возмущения –  двое, сопровождавших меня, укротили как буйного и обе машины моментально сорвались с места, и повезли куда-то меня,  брыкающегося с сигнальными маячками, но беззвучно…

Военные  быстро и бесследно свернулись также, как  появились. От их группы отделился и подошел к шефу, судя по всему, он был за главного – в темных очках. Они вдвоем прошли в  кабинет шефа, где минут десять горячо объяснялись – оттуда слышалась  ругань. После чего побагровевший шеф вышел и объявил, что дальнейшие решения по экспедиции он будет принимать авторитарно.

 

 

                       Начальное тестирование

                                                                                          «Человек всегда чувствует нехватку.

Потому что он желает, не зная самого себя.

Потому что он желает стать чем-то, не зная, кто он есть.

И это абсурд.

СНАЧАЛА НУЖНО УЗНАТЬ, КТО ТЫ ЕСТЬ.

Иначе – страдание.

Становление есть страдание.

Потому что оно – постоянное напряжение между тем, что есть, и тем, что должно быть.

А также жажда невозможного.

Потому что только ТО может быть, что ЕСТЬ.

Поэтому познай себя – как ты есть.

Без всяких идеалов.

Без всяких оценок»

Как я назову свои «записки», если решусь их когда-нибудь их записать? Главное – найти верное название: «Записки сумасшедшего», «Палата №6». Что  еще, все это и так было раньше, к тому же в отношении меня это полуправда – никогда я не был ни  сумасшедшим, ни лежал в какой-то «номерной» палате… Сейчас, к примеру, меня перевели  одного в удобную отдельную комнатку с удобствами (а вовсе не традиционной больничной палате), у которой все-таки для упорядочения внутренней жизни клиники есть свой номер: «восемь». Но, наверное, не стоит будущим запискам подыскивать какое-то оригинальное наименование -  все равно, тавтологии не убежать. Главное давно уже сказано: ты обречен на повторения.                      

Хотя я в палате сейчас один – все равно,  в два часа пополудни ноги сами несут меня в «коморку»: медитировать. Меня просто тянет туда,  с каждым разом, все сильней – это точно стало потребностью…

Я извлек из несессера портативный компьютер (доставшийся  в подарок), чтобы «сбросить» скопившиеся в последние дни мысли на винчестер. Да, именно, мысли – все их «ругают», в том числе и сам я, но больше никакой другой данностью со свойственной ей полнотой охвата окружающего  мира, «оперировать» я не умею!

Сейчас я сам себя проверю! Воспользуюсь-ка я «расширенным» поиском, задав критерием поиска фразу: «отрицательная характеристика слова «мысли». Через  время  пришел ответ, что в указанном контексте  слово «мысли» встретилось «поисковику» в ста семидесяти девяти тысячах источниках – прошел по первой выданной  случайной ссылке. Это оказался парафраз из песни певицы Линды «Мысли-пираньи». Прослушал ее –  мне подумалось:

«О вещи или твари не сказать ничего более в сколь-нибудь положительном смысле, употребив  сравнение с зубастой тварью – пираньей! Белозубая, с блестящими вострыми зубками для перемалывания любой  действительности, не исключая даже, думается,  времени как в одном из романов Стивена Кинга. Идеальная машина мира для убийства и пережевывания, разве в тоже время, за одним исключением  (один основной инстинкт и определенная природная организация, оказались выше и сильнее другого) она -  нежно заботящаяся о  потомстве особь!»

Я открыл файл в редакторе, куда были сведены для наглядности вместе отлаженный код программы и строки комментариев, читая которые, можно было  составить повествовательный отчет, как раз то, что я обещал представить профессору клиники Рольштейну. Мысли мои на мгновенье сошлись в одну точку и опять рассеялись:

«Непривычная, все-таки, для меня  «вещица» – нетбук, очередного поколения, работающая «вечно» в энергосберегающем режиме от солнечных батарей… Впервые, нечто смахивающее на него конструктивно, я  видел лет пять назад, на руках у Сурико-сан, преподавателя родного языка Страны Восходящего Солнца, когда вместе с ней работал над  созданием интерактивного обучающего курса японского».

Еще тогда кое-какие функциональные характеристики казались мне явно недоработанными. Таковыми оставались они и сейчас, особенно неудобным оказался  ряд новинок, призванных, наоборот, сделать модель более эргономичной. Они все касались консоли ввода. Но мои оценки  «новшеств» были явно субъективны. Мне просто надо  было к ним  еще привыкнуть. Они, непременно, будут в дальнейшем доработаны специалистами-создателями данного модельного ряда, против их работы я, если подумать, не мог иметь ничего: мне только казалось, что они все же немного спешат! Таковы маркетинговые шаги, а то, что пальцы мои частенько не попадали по нужным «батонам» - это сугубо моя проблема! Я никогда не скрывал того, что сподручнее мне работать на клавиатуре «старого» образца  настольных компьютеров. Но, сколько было их таких, якобы более удобных «в работе» моделей!

Мы находились сейчас на той «ветке» развития, где пока шел процесс накопления количественных признаков – здесь еще допустимо «доучивание», или привыкание к новому. Поэтому, непременно нужно (пока это имеет смысл: никто же сейчас не станет вновь осваивать аналоговую вычислительную машину, хотя и в ней была своя польза) привыкать к новшествам. Если  не хочется в один прекрасный миг остаться на обочине прогресса (мои мытарства в клинике, пока я не получал полноценного доступа к «цифре» - отбросили бы меня прилично назад – к счастью было иначе).

И так будет всегда, пока на некоторой «ветке» не родится нечто качественно новое (не ТВ,  не компьютер, не макрокосм…), где нас будет ждать новый «взрыв» - революция! И надо будет тому вновь обучаться, а не просто переучиваться на усвоенной ранее «базе» знаний. Всегда же было так: сначала происходил процесс накопления количественных изменений в характеристиках, он неизбежно предварял скачок развития – переход на новый, на тот момент высший уровень качества. Например, модельная линейка данных нетбуков, всего лишь некоторое усовершенствование «старых», хотя  имеет неожиданную полезную кнопку, симулирующую функцию двойного клика.

- Такова неизбежная диалектика, но можно ли  такую методологию распространять  на развитие общества? Не абсурд ли это? -  это  были вопросы самому себе.

Я набрал с консоли пару предложений кода, снабдив их подробными комментариями (лучше бы я засел писать новый роман). Сейчас некоторые программы способны создавать равновеликое по психологии и замыслу моим любимым «Бесам» (почему бы и нет?). Вот ранее, помнится, ты «боролся» с любителями ткнуть жирными пальцами после бутерброда с колбасой, сейчас же это незаменимый стиль работы –спрятал «систему» обратно в сумку (подальше от пыли) свой электронный «мозг» и думал дальше без нее, технология  должна приспосабливаться к людским слабостям и привычкам, а не наоборот:

«Вот скажи, способны ли были твои «эйдетики» сподобиться хотя бы на нечто похожее? Ладно, а нужно ли оно было им и человечеству – к чему это изобретение их приближало?..». – Вопросы, вопросы, на которые нет однозначных ответов.

Но, будем последовательны – теперь  необходимо было  перейти к долгожданному  этапу в пути  реализации задуманной модели: подвергнуть ее разностороннему тестированию – может, потом все станет яснее? Итак, я приступаю!

Закрываю глаза и отдаюсь воле энергетических волн, узловой точкой генерации которых являлся собственный мозг в его мысленном окружении. Это противоречие несоизмеримости  масштабов вещей  забавляло меня: бесконечное мысленное пространство и концентрирующий его квинтэссенцию сгусток материи. Но мне придется с этим, как и со многим неясным, с ним смириться.

Мозг и с ним способность думать даются конкретному человеку на время  земного существования (пока он  не научился двигаться и по временному континууму, может, это реально в иных психо-энергетических  подпространствах?) – он смещает  себя в центр мира, становясь  точкой генерации важного, что окружает его!

Неужели, мы  от бога и подобны ему? Но почему мы тогда настолько неумелы в познании нашего Отца – бога, и не догадываемся, что, в конечном итоге, мы есть его последняя задумка: провести нас по кругу, чтобы привести опять «в начало». Чтобы таким образом познать мир изнутри.

Волны памяти, несут  меня  в самое начало, на знакомый песчаный брег Океана Познания, откуда я не так давно начинал свое «путь»…  сейчас же у меня были другие заботы – я  занят проблемой экстраполяции модели в будущее. Я пал ничком прямо на теплый песок, закрыл глаза, чтобы отключить внешнее зрение (для уменьшения возможных помех, как делал это обычно) – только сухой песок заскрежетал на моих зубах! Перед закрытыми глазами понеслись, ускоряясь, отдельные «кадры» воспоминаний – куски были разными по значимости, о чем  свидетельствовали разные цвета флагов спереди каждой пачки импульсов. Эти цвета, как  было задумано изначально, говорили о разном: приоритете пачки (красные, либо белые),  о чем-то еще (о том говорили дополнительные флаги других расцветок и длительностей). Иногда шли флаги других, неопределенных, резервных цветов – то модель «сигнализировала»  о том, что ей не хватало функциональности для полноценной работы. Такие сигналы означали, что модель становилась истинно адаптивной!

Очень скоро разные импульсы и разряды вокруг импульсов «наводнили»  память: импульсы вспыхивали в разных местах и количествах – я не мог уследить за ними! Это было нормально: работа модели становилась сложной и все больше похожей на функционирующий электрический мозг, а я был дирижером – снующие каждый строго по своему направлению «смысловые» импульсы. Периферия, как в реальности, вроде бы казалось, «работала» с инерцией и не поспевала за скоростью центрального процессора.

В этом кажущемся хаосе была сокрыта «незаметная» логика – логика большой  вычислительной машины! В ней осуществлялся непрерывный обмен массивами моделированной информации, составляющими несвязные пока  между собой обрывки воспоминаний… Однако, вернусь к этим обрывкам и еще раз подробно их «просмотрю»: они то и есть  единственное, по-настоящему реальное, во всей «синтетической» модели.

В моей голове синхронно с просматриваемыми воспоминаниями, являющимися опорными, зародился сюжет с группкой малознакомых, на первый взгляд, детей, поедающих дружно отварного под белым соусом кролика на дне рождения у бывшего  «другом» по детскому саду – корейца Вона. Постепенно лица возвращались и прорисовывались из прошлого небытия, обретали свойственную живым субъектам сатурацию, наливались реальными цветами – может, то был вовсе и не кролик, а  ласковый и добрый песик, что спал всегда с Воном рядом с его  низкой кроваткой. Звонко и жизнерадостно тявкающий на каждого входящего и куда-то запропастился накануне? Через Вона, «чернявого» и круглолицего, я распознал группку  детей, таких, какими они были вместе на пожелтевшей, плохо «закрепленной» в фиксаже фотографии,  каждого в отдельности. Узнал всех присутствующих – каждому из них не было отроду и трех лет!

Или вот еще сюжетец почти тех же лет: во время него  милая девочка трех лет с черными, аккуратно заплетенными волосами в тугие дреды –  это  красавица Дуняша! Не смотрите на нее, что она вся такая «пушистая» и хорошенькая! Она была «бой» девчонкой, все делающая наравне и даже лучше нас, мальчиков. Это  один раз мы вместе с ней… ушли гулять как раз во время «тихого» часа из садика. Вся милиция города тогда «была поставлена на уши» и разыскивала двух маленьких детей.

Дуняшина хрупкая и тонкая мама в отчаянии с кулаками бросалась  на моего отца, курсанта военной академии, украшенного роскошными усами и в отделении милиции, куда их пригласили для подробного «протоколирования», не помня себя, визжала:

- Не дай бог ваш сын что-нибудь сделает с моей дочуркой!

- Окститесь, женщина, что вы имеете в виду?

 – То  и имею!

- Ну, это  всего лишь дети…

Нас обнаружила случайно поисковая группа (два милиционеров с обученным  псом) через пару часов после пропажи. Мы мирно спали в обнимку на свежем воздухе под большим  железным мостом далеко в центре города, по которому грохотало обычное суетное движение. Так и лежали там, укрывшись лохмотьями, что нашлись  здесь же:  в  логове местных бомжей – вред же наш был только в виде укусов блох и вшей, перекочевавших с бомжовского тряпья на наши головы…

 То еще во время другого сюжета я неожиданно вспомнил заглавную композицию с одноименного альбома группы AC/DC девяностого года выпуска: «The Razor Edge»: этот трек был четвертым по счету от начала…

Я знал, что в этом ничего парадоксального не было. Наша долговременная память устроена таким образом, что не забывается ничего  прочувствованное единожды. Но хранится эта информация, по большей части, бессистемно и разрознено – в виде обрывочных сведений. И если человек этого захочет, то есть различные техники, позволяющие ему «выудить» с коры своего мозга удивительные образчики бывших впечатлений казалось ушедшей жизни. Причем, вспомнить легче, чем забыть!

 Дело здесь в том, что человек не умеет просто так «стирать» из памяти то, что с ним когда-то было: умение эффективно «чистить» свой мозг от ненужного груза впечатлений и сведений, ставших хламом – особый дар! Для его обретения нужна специальная тренировка! Но «старая» информация все же и в этом случае не исчезает бесследно – лишь переводится в физически более «глубокие» пласты памяти. Откуда ее почти не  извлечь. Умение «подзабывать» ненужное – это, своего рода, «предохранитель», спасающий многих в трагических ситуациях (а часто какая-то ситуация просто прилипает к памяти человека,  мешая ему жить).

Но мне удалось «обратиться» к недрам  памяти, содержащим робкие, сухие воспоминания о первом  пути – это была большая удача, дело в том, что они (эти воспоминания) по большей части, были отрывочны и совсем не полные. Таков был   первый опыт по запечатлению в жизни! Неизвестно, впрочем, чего здесь было больше: истинных первых впечатлений натальной двигательной активности или фантазий меланхолической нирваны.

Мне рассказывали, что вспомнить эти впечатления, в принципе, возможно – чему сначала я совсем не верил! Но, то были самые первые тактильные впечатления на позу головы, тела – они не были впечатлениями образной системы, которая пока была не сформирована еще тогда. Мне четко удалось поймать в «фокус» темный, мрачный коридор. И в этом коридоре не было никакой безысходности, приписываемой ему. Напротив,  это был путь к свету, сначала блеклому, едва различимому, темно-красных оттенков, в которые он окрашивается плотью (если смотреть сквозь свои ладони на яркое солнце).

Это была первая и вместе с тем трудная дорога – сущая и красивая неправда, что человек рождается и умирает сам,  никто не может ему в этом помочь! Путь из влажной теплоты материнского чрева вон, наружу, был бы возможен без внешних импульсов окружающей плоти. Это материнская утроба, ее плоть  охватила меня вдоль немощного тельца: от мягкой головки до «проволочных» ножек… и под действием властных импульсов силы, в такт со своим, а, значит еще пока и моим дыханием, изгоняла прочь ставший чуждым и по-своему соображающий комочек. Ставший вполне самостоятельным организмом и имеющий полный набор автономных человеческих начатков.

Я вспомнил, что свет стал ослепительно ярким, вокруг все было размазанным: сплошные темные полосы с волнистыми краями… как обрушился со всех сторон на мое тело липкий  неуют. Как чьи-то хладные, гибкие, и сосисочные пальцы, сильно перехватили и стали вращать меня, как нечто сухое как вбитый в меня кол, разом заполонил мою маленькую и эластичную «коробочку», обжег меня изнутри и стал нещадно распирать после первого же вздоха. 0

Я умирал, еще не родившись от холода, голода, неутолимой жажды, что терзали неотступно. Много новых, никогда прежде не пережитых впечатлений, обрушилось на меня. Я пришел в новый мир, совсем не ласковый с самых первых мгновений, чтобы уже после этого остаться жить всегда в нем!  А иного мира,  мне, увы, не будет дано никогда: я пока ничего не понимал – только очень устал! И потом был сон, только сон, глубокий и расслабляющий, который помог мне выжить! Такой вот комплекс тактильных и прочих,  ощущений, вообще-то, ученые говорят, что память начинает свою работу по фиксации впечатлений и раздражений еще раньше: в плодный период эмбриона двадцати недель от  зачатия. Поэтому человек может вспомнить и то, что с ним происходило еще в утробе матери –  я не смог… и, слава богу.

Хотя я остался, в целом, доволен  неожиданными открывшими способностями по перемещению вдоль «шкалы» памяти! У меня даже захватывало поначалу дух от таких экскурсов! Еще бы – мне удавалось телепортироваться в глубокие «дебри» этой шкалы, чего я от себя и не ожидал. Даже более того, я был волен переносить себя  в абстрактные, придуманные среды, где никогда быть раньше и не мог.

Так, например, я «перенес» себя к подножию «рыжей» горы. Воображаемого, несуществующего в природе одинокого исполина «семитысячника». Но я, так и не видел его синей в вечных снегах ослепительной квадратной «главы» - мне, возможно, еще только предстояло ее увидеть. Это было бы поражающее воображение великолепие! Пока же она, как это бывает всегда в столь ранний час, была укрыта плотными, ватными клубами тумана…

Я бродил, ожидая своего часа, по сырому, полутемному тоннелю, прорубленному в подножии горы, куда слабо попадал свет. Лишь гонял ногой со скуки пластиковый стаканчик рядом, где против ушлые предприниматели успели понастроить целый ряд «времянок», с лотков которых, как только займется неотвратимое дневное светило, пойдет бойкая торговля разнообразным съестным – но, главной величественной панорамы, я тогда  не дождался. Солнце оказалось не таким  «неотвратимым» - погода вдруг ухудшилась. Резко налетел  шквалистый ветер, небо затянулось серой пеленой…

Во время начального тестирования, которое я проводил над моделью, главный  мой вывод был таким: воспоминания, какими  были задуманы – такими и были: пачка образов-кадров, предваряющихся разноцветными сигнальными «флагами». Перематывая их, я управляемо мог «притормозить» на нужном отрезке.

Сейчас пришло время рассмотреть еще один вопрос: действительно ли, это удел  стареющего и одинокого мозга задаваться подобными вопросами, которые терзали меня? Или подобная игра по копанию в себе и припоминанию обстоятельств давно минувших дней сама по себе многим интересна?

Мозг – биологическая субстанция, которая сама по себе, конечно, «стареет», теряя свойственную сначала жизни молодую гибкость. Передача информации замедляется, вязнет взаимодействие  бывшего некогда мощным процессора по шинам с блоками оперативной памяти и  функциональной периферией, уменьшается пропускная способность  шин – соображение начинает все больше «тормозить». Так что:  времени каждому на окончательную «доводку» своей модели каждому предопределено конечное стохастическое количество.

И это – правда, «свежести», особенно, после сорока лет, для полноценного оперирования в том диапазоне, что был дан природой изначально, уже нет! Но хочется иметь ее всегда! Только и остается, что уповать на безграничность «ресурсов» мозга (я же смог возродить к жизни «младенческие» воспоминания – о чем никогда не думал прежде в годы «затратной» молодости!).

Молодость она всегда уходит, а человек «задерживается» - он должен оставаться с чем-то: хотя бы с мудростью!  Зачем думать о быстротечности чего-то, если сама жизнь устроена так, что когда, что-то  обретаешь, то это происходит обязательно ценой потери другого.

Молодость мозга далеко не синхронна с «молодостью» человека. Успокоимся тем, что даже,  в преклонном (старше семидесяти) возрасте сохраняется много доступных способов для повышения кондиций мыслительного аппарата! Это и повышение организационной рациональности работы мозга, и тренировка способности запоминать и воспроизводить нужную информацию, это и усиленное питание тем, что благотворно для мозговой ткани: органическим фосфором, пищей, богатой белками, витаминами, углеводами, а также дополнительно специальными пищевыми добавками, содержащими известные адаптогены.

Здесь уместно помнить, насколько богаче память примитивного человека (эйдетика),  как он ее полнее использует, допустим, для количественной характеристики группы однотипных предметов!

Вот я  стал петь мозгу (творцу мыслей, что «мешают» медитации) «аллеллую!»  - не это основное противоречие человека, хотя я всегда думал так: мне не разрешить этого противоречия никогда! Сейчас же, мне кажется, что все дело еще в ограниченности наших познаний о мыслительном процессе.

Итак, на некоторые вопросы я сам себе ответил -  только один из них был   скрыт от меня:

«Где же ты, моя Юла, и почему все дорогие люди со мной так обошлись?»

 

 

                                                                          «Людей забирает свет летать миллионы лет…»

      «…Ты не можешь убежать от «я».

            Потому что ТЫ есть «я».

            Как ты можешь убежать от него?

            Это все равно, что бежать от собственной тени,

            и все твои попытки будут тщетны.

            Лучше ОСТАНОВИСЬ И УВИДЬ ЕЕ.

            Вглядись в нее. Осознай ее.

            ОБЕРНИСЬ ЛИЦОМ К ТЕНИ – и тогда, где она?

            На самом деле, ее никогда не было.

            Ты создал ее НЕ-ОБРАЩЕНИЕМ К НЕЙ.

            И ты усилил ее БЕГСТВОМ от нее.

            И не настало ли время СЕЙЧАС прекратить ИГРУ?»

 Несмотря на происшедшие и продолжающиеся твориться над моей волею события, я по-прежнему считаю, что у меня, в общем-то, тихая, рядовая жизнь и, что со мной, действительно, ничего  не случается необычного – вот только разве  сегодня, в  субботу… «не стало»  отца. Как так «не стало» - где же он: выключатели где-то разомкнулись – личность прекратила земное существование…

 Тому были прямые и косвенные причины. Главная из   них в том, что ему  стало стойко  не по себе в привычной, приспособленной предыдущими годами, жизни. Он почти год прощался с ее атрибутами и окружающими субъектами, своими близкими, кто оставался рядом во время  последнего  отсчета. Обстоятельно готовился к этому необратимому шаг теоретической трансформации в безвестность, но так и не сумев смириться с его неопределенностью и неизбежностью – взял да и решительно ступил за черту. Не верилось до конца, что пора и такой сценарий ждет каждого смертного (такой конец уготован, увы, каждому на земном пути). Сегодня с утра он  как-то смирился с неизбежностью конца: собрался и покинул нас…

 Я  давно жил раздельно с отчим домом, но такие вести расходятся быстро на большие расстояния и настигают нас повсюду. Настигла она  меня в клинике – очень грустно от ее неизбежности, хотя, если смотреть иначе, то это не грусть, а торжественность   для его души…

 Мы  -  обитатели отчего дома  стали каждый сам по себе, безмерно взрослыми и обособленными, с букетом индивидуальных проблем,  что касается родительского долга, то по отношению ко мне он давно  исполнен безукоризненно, сверх меры, со всей любовью (а бывает ли иначе?), тем более, сейчас, когда любви всем так не хватает.

Даже своим уходом, этим невозможным для живых актом, отец невольно приблизил еще только  намечавшиеся в профессорской голове мои увольнения. Но всем родителям этот изначально оплаченный вексель  кажется   не погашенным – меня  такое  постоянное «педалирование» проблемы с их стороны  удивляло. Нет, я не был отнюдь неблагодарным дитятком – готов  пасть на колени… пред  абсолютной памятью о родителе – я был благодарен  за сумму возможного и невозможного, которую никак,   если захотеть,  ничем не можно ни оплатить, ни вернуть (ибо нет соответствующего мерила).

 С  ощущением неоплатности долга всегда надо жить оставшуюся жизнь (таково  основное требование памяти). Но, я был  уверен, что после определенной черты, водораздела – человек обречен на одиночество, независимо от того один ли он, или окружен «любящими» своим отпрысками…

 Сейчас отца, несущей колонны им же выстроенного  дома, не стало – вернее, не стало только для нас. Он сам же отправился  в иное измерение… летать. Он ничуть не постарел, не подурнел, не стал  немощным,  просто утоньшился,  стал менее заметен – круг его физического тела был завершен. Он устал по-особому: люди отправляются летать, когда  устают и не находят здесь, того, чего земную жизнь ищут, или когда перед ними встают стеной неразрешимые вопросы…

 Мы,  люди его окружения, помним, что в последние годы он хотел от жизни совсем не объективно  возможного и обусловленного имеющимся, тем, что виделось вокруг. Дорожка жизни криво петляла из  стороны в сторону меж возможных исходов, все чаще сбиваясь  неизвестно куда. В таком вихлянии стали   правда и стиль жизни – он же не хотел видеть их таковыми, не мог приспособиться к новшествам: они оказались лишними – он привык к другому…

 Тогда же он привычно взялся за дело: начал подправлять  замеченное, а оно было все таким, как ему казалось не вполне качественным, сплошь и рядом, на каждом шагу –  он  устал подправлять, огрехи, совершенствовать и улучшать. Когда же это окончательно стало  не таким, каким ему хотелось – он понял, что на сей раз проиграл, взял да отлетел…

 Я спрашиваю: он не имел права, что ли  хотеть от мира, чтобы тот чуть изменился, стал лучше? Пусть хотя бы  настолько, каким он его задумал и представлял? Отвечаю  сам себе после паузы: конечно же, имел – это был и его мир также. Мир, в котором он привык жить. Мир, который он творил и совершенствовал, у истоков которого стоял он, который  был задуман   изначально на двоих с еще одним близким человеком -  моей матерью. Сначала бывшей его подружкой,  потом ставшей  женой.

 Для нас, их  детей – родители были главными первооткрывателями. Такими же будем, наверное, и мы для своих, проделаем  тот же путь по кругу и скатимся кубарем снова в детство – только наши сроки истекут позже,   мы станем первыми и главными, для своих детей. Так, должно быть  всегда и будет  всегда и есть давно уже, с самого  начала: с сотворения мира…

 Пишу это, абстрагируясь от роли «моделлера», которую добровольно взвалил на себя – отключил на время в себе задания по усовершенствованию модели и пропускал через себя без каких-либо реакций  мысли и воспоминания, связанные с этим.

 Но и сейчас  все же обращаюсь к памяти – она  откликом выдала один из давних сюжетов, где главными действующими лицами были мы с отцом… Тогда тоже была суббота – обычная, очередная суббота, но для  обитателей детского лечебного пансионата, съехавшихся из разных дальних и ближних уголков ойкумены – она была еще родительским днем. Мы собирались, как обычно, в такие дни после завтрака в   прибранной после завтрака обслуживающим персоналом столовой с  матерчатыми скатертями, коротали время за чтением книжек или интеллектуальными  играми типа шахмат, го или шашек, но никак не  «морского боя», несущего в себе, по мнению наших воспитателей, отрицательный заряд азарта.

 Главная воспитательница, как всегда,  строгая дама с вечно серым лицом явно была перенапряжена, она объясняла детям в очередной раз насколько важно быть послушными, будто они того   не знали  и никогда  не слышали, хотя бы  от нее в прошлые разы. Она  была готова  в корне пресечь  неизбежные  шалости своих воспитанников, которые готовы возникнуть спонтанно, как говорится, на пустом месте. 

 Это был обычный  очередной день, но не нас и, тем более, не для меня –  я через каждую субботу ожидал  приезда отца. Ждал этой встречи всегда с торжественной радостью, оттого, что отец каждые две недели отпрашивался  с работы, чтоб навестить меня – приезжая издалече.

 За завтраком,  я почти ничего не ел и уступал кому-нибудь свою порцию запеканки политой густо сгущенным молоком: слишком велики были волнение и напряжен перед встречей, казалось, что отец вдруг возьмет и на этот раз не приедет…

 Но вот в залу входит другая, симпатичная и младшая воспитательница, она с улыбкой сообщает громко, что ко мне приехал отец. Я безумно рад, но стараюсь вести себя сдержаннее и не выказывать своих чувств, даже подавляю готовый вырваться радостный вопль, потому что сейчас на меня завистливо смотрят  глаза  ребят, которые живут дальше и тех, которых  не могут так часто навещать.

 На улице зима,  бегу в палату к своему шкафчику и натягиваю теплые штанишки, надеваю казенное пальтецо, путаясь от торопливости в рукавах – выбегаю на улицу. Неподалеку, в сторонке от дорожки у заваленной снегом беседки стоит  отец – я узнаю его прежде по пышным усам (он, следуя моде,  «косил» под Иосифа – фактура позволяла) и смолит нервно очередную сигаретку, что зачлось ему потом,  фактором нездорового риска, и ждал, конечно,  меня. Вот я и замечен – мы с ним открыто улыбаемся,  я бегу  навстречу, уже я     не сдерживаю радостных воплей и  эйфории, бросаюсь к нему на распростертые руки. 

 Он ловит меня на лету и подбрасывает кверху – меня довольно-таки взрослого и тяжелого паренька-второклассника (ах, неужели это были те же самые истончившиеся и холодеющие  руки,  они вздымали меня  уверенно вверх – а, сейчас скоро, их хозяина самого подымут не свои руки и понесут ногами вперед)…

 Подошла строгая воспитательница сообщить  инструкции для родителей и навещаемых  детей, но наша общая с отцом толика радости и безграничной нежности передалась и ей.  Строгий лик ее разглаживается и светлеет – она просто мягко и вежливо напоминает отцу, что мы ровно в пять должны вернуться и отпускает нас… на все четыре стороны: погулять. Наконец-то мы остаемся вдвоем.

 - А ты вырос за  неделю, - замечает отец. Я понимаю, что, конечно, это вряд ли –  люди не растут так быстро: но, со стороны родительскому глазу виднее,  мне приятно его внимание.   Непроизвольно появляется метка модели, свидетельствующая о растущем организме, но здесь в мозгу восстает на заднем плане  сигнал, запрещавший сегодня создание любых абстрактных и  логических конструкций…

 Я наблюдаю дальше за обрывком воспоминаний: вот мы пересекаем по пути заветный зеленый забор вокруг пансионата, проходим дальше мимо вечно хмурого, всегда одинакового, то ли сторожа, то ли  вахтера и по тропинке, вытоптанной плотно в снегу -  в лес. Забор обычный, но  заветный, потому что за ним кончается ограниченный повседневностью мир его временных жителей, и за его  пределы,  нет хода  детям (будь мы постарше, бегали бы в «самоволки», а сейчас ни-ни!) – а, иногда, так хотелось…

 Мы с отцом находим в лесу никому не ведомое,  припорошенное рыхлым  снежком с прошлого раза затушенное костровище. Оно  на ведомой лишь нам двоим  полянке, и возобновляем сверху  костер из сухих сосновых сучьев и хворостин. Хворостины тоньше – моя добыча и предмет поиска,  отец же отламывает  со стволов сухие сучья толще, отчего морозный воздух в  лесу раздирает звучным, сухим треском.

 Глядя на веселые, юркие язычки разгорающегося пламени мы с отцом отогреваем озябшие руки и говорим о всяких мелочах: как в пансионате житуха, чем кормят, во что одевают, как идет учеба. А потом наступает кульминация – из распухшего, объемистого и изрядно отяжелевшего отцовского кожаного портфеля извлекаются  аппетитные свертки и округа задурманивается изысканными ароматом разнообразной снеди, самым главным и ощутимым из которых является знакомый только мне особый запах дома, матери, ее заботливых рук…

 Текут слюнки и даже, моя неосознанная, рожденная в те далекие детские времена сентиментальность не мешает все же  потихоньку убирать, к примеру, курчонка, обернутого плотно в замасленную бумагу и переходить сразу к кружку полукопченой колбаски – я ем много, даже с жадностью, изголодавшись на свежем воздухе по хлебу насущному. Отец только с умилением смотрит на меня, как я, обычно болезненный ребенок, уплетаю все подряд без разбора. Опять курит и удивленно подмигивает мне: значит, лечат тебя здесь не зря и правильно – чистый воздух в сосновом бору и режим сделали свое дело.  Я же продолжаю методично насыщаться, и ужасно доволен –  так хорошо и беззаботно, наверное, больше никогда не будет…

 Зимой темнеет быстро – как и короткий денек, догорает и наш костер, от него остаются только стынущие головешки. Скоро пять – нам пора трогать в обратный путь. Мы устало, тяжело бредем обратно к пансионату, тихо прощаемся, мне  неловко, но я все-таки целую отца в роскошные, колючие  усы, мы по пути встречаем удовлетворенный взгляд  строгой воспитательницы: мол, я довольна, что все  хорошо и правильно закончилось.

 «Скорей бы опять суббота!» - Вздыхаю  про себя я и  вспоминаю, что это последняя из них. В  следующую в пансионате нас уже не будет – пересменка…

 Я утром, умывшись – мне захотелось что-нибудь сделать против этикета траурного дня: например начисто выбриться, но, вряд ли это что-нибудь бы меняло… когда я проходил мимо одра отца, и посмотрел на него в последний раз внимательно – глаза наши встретились… В последние годы мы избегали смотреть друг на друга  прямо, но сейчас особый день: неожиданный знакомый живой блеск из прошлого его гаснущих, грустных и пустых от бессилия глаз привлек к себе… Он, молча, улыбнулся.

 «Вот и все. Прощай сын: удачи тебе» - промелькнуло текстом в его глазах.

 «Прощай Отец, да хранит тебя господь» - ответил, молча, ему я…

 

 

                                        …путешествуя по улицам городка

 

«Ходьба может так же помочь, плавание может так же помочь. Все эти действия должны быть преобразованы в медитацию. Отбросьте старые представления о медитации, то, что простое сидение под деревом в йогической позе является медитацией. Это только один из способов, и он удобен лишь для некоторых людей, но не является удобным для всех»

Мои «увольнения»  в  городок, что был расположен рядом с живописной излучиной,  расширившейся и успокоившей течение вод (время весенних паводков уже минуло) приобрели характер перманентных. По удивительному совпадению это была моя «старая знакомая» - незначительная речушка Л…, на брегах которой (только  выше по течению) прошли деньки   моего детства и юности. Оказалось так, что психиатрическая клиника также была расположена здесь, в заброшенном имении графьев Ш… – не далеко от памятных для меня мест, в отремонтированном и переоборудованном остове, окруженном  садиком, двухэтажном особняке.

 Я был причислен к ее контингенту   в течение ряда лет, но меня, в отличие от других пациентов, выпускали на свободу, случалось,  до двух раз в месяц.

 Странно это все (в чем была причина моего особого статуса – я не мог разобраться), но основным лейтмотивом жизни для меня, незаслуженно получившего   статус «постоянного клиента», стало вернуть себе прежний образ  обычного человека, и первым этапом этого процесса было заслужить и утвердить за собой право на такие отлучки. Это психологически стало крайне важным для меня, так как позволяло  снять наполовину «ярмо» постоянного клиента клинки, но когда  это все же состоялось, то выяснилось, что  мне совсем некуда податься.

 Дело в том, что жизнь сложилась так, что за годы вынужденной изоляции из родных, имеются в виду самые близкие родственники, которым я, в случае чего, мог  довериться в судьбоносных решениях, у меня никого не осталось. Связи  оборвались по разным причинам. Кто-то из них скончался, (как мои благословенные родители), кто-то аннигилировал в небытие, но к таким у меня не  было претензий, потому что сам, загодя, не очень-то заботился о поддержании  связей, когда был   относительно удачлив и мог  быть им    сам кое-чем полезен. А как же иначе? Родственная тяга к сближению между людьми возникает  не просто как  данность, а по обоюдному стремлению  -  не  по зову же природной близости.

 Может, по схожим причинам у меня никого  не сохранилось из многих, когда-то бывших в друзьях и хороших знакомых. Такие перемены стали серьезной поправкой к планам триумфального возращения в мир – затрудняли последующее отмщение всем врагам… о  чем, помнится, я грезил с первых минут невольного заточения.

 Сам я, внешне также существенно изменился, что соответствовало происходящим во мне процессам – нашел себе  необычный образ (который, чего уж там, некуда было упрощать). На первый взгляд, несколько бомжеватый, но меня вполне устраивающий. Я и внутренне и внешне решил отказаться от всего, условного и поверхностного, чем человек имеет свойство окружать себя в течение жизни, лишь бы быть похожим и приобщенным – мне это было совсем ненужно.

 Так, из вещей я оставил за собой только те, что  на самом деле были необходимы –  попутно, я приучал себя в любой сезон за окном обходиться минимумом одежды, ровно таким, каким его определял мой нынешний социальный статус.

 Я также занимался полезной профилактикой в деле предотвращения всевозможных простудных заболеваний и следовал известному убеждению, что от любых недугов есть два наиболее действенных средства: холод и голод. К холоду мне было труднее привыкнуть, чем к регулярным голодовкам, но ресурсы  организма оказались воистину велики. Вот минуло три года, как я каждое утро погружался с головой в бочку, полную  воды, что стояла в саду для полива фруктовых деревьев, покуда удавалось взломать образовывавшуюся  в морозное время года ледяную корку и очистить бочку от ее остатков. Приучил  себя  и зимой обходиться без теплой одежды –  как ни странно, больше не болел (настрой – великая вещь!)…

 Внешний лик мой определялся, конечно, не только одеждой – я давно не брился и не стриг волос (вернее, почти не пользовался услугами здешнего парикмахера, который два раза в месяц нас, не буйных психов, посещал). Почти, потому что изредка приходилось все-таки прибегать к помощи ножниц – здесь я обходился сам: если поначалу растительность на голове   удлинялась и набивалась в  рот во время приема пищи, которую я себе позволял, то потом процесс их роста я отрегулировал. Но все это не означало, что я опустился – вовсе нет: я продолжал тщательно заботиться (извините за излишнюю откровенность!) о чистоте тела (регулярно мылся), научился укладывать в хвостик удлинившиеся и начавшие седеть волосы; прочесывал разросшуюся как лезвие лопаты бороду специальной расческой; состригал ногти. От меня, отнюдь, не воняло «козлятиной», я носил чистое белье, следил за одеждой, которая у меня оставалась. Она не могла претендовать на новую и модную, на места, которые в ней повреждались, накладывал прочные заплатки – благо материала на лоскуты у меня было теперь более, чем достаточно. Если где-то не хватало пуговиц, то на их места решительно пришивались другие, взятые с  ненужной одежды. Причем ни цвет ниток, ни тип пуговиц, ни фасон или фактура заплатки при ремонте одежды не играли главенствующей роли, в расчет принимались  прочность изделия и целостность ткани и еще аккуратность выполненной работы. А аккуратности латания мне пришлось поучиться, хотя этот эстетизм тоже мог противоречить духу упрощения, взятому мной на вооружение, но заплатки у меня стали получаться  славными, настолько, что я прослыл главным «латальщиком» одежды в клинике (мне это было приятно и совсем не в тягость!).

 В этой обретенной новой практике характерен был такой пример: как-то раз, на рукав рубахи мне надо было наложить заплатку – я  мог бы использовать в ее качестве «родной» лоскут ткани –  он был в наличии, но я подумал и выбрал кусок совершенно другой расцветки… эклектичней: красный в крупный белый горошек. Скажете, к чему этакое фиглярство – но, как скучна была бы жизнь без… клоунов и разыгрываемых ими клоунад?

 Нет, я все же не был мизантропом, как то может показаться, и отказываться от выходных я не собирался – мне было совсем не скучно проводить их в одиночестве. Можно было во время увольнений уезжать хотя бы в большой город, где я с когда-то жил и работал (он был в двух часах езды от малого городка, где в зелени сада, прятались старые и новые постройки клиники) автобусом – маленький городок считался сателлитом.

 У меня не было желания появляться в большом городе. Разве что изредка меня все же туда заносило – меня больше ничто не связывало с  прежним миром, кроме тяжелых мыслей о прошлом и призрачных надежд… 

 Чем же я занимался в  дни свободы? В общем, я проводил время без особых занятий, бесцельно гуляя вдоль и поперек незнакомых новых, но ставших снова знакомыми, улиц  городка, ставшего  уже чужим и снова родным. Я бродил по тесным его улочкам, но ничего не мог вспомнить из того, что связывало некогда с их прошлым  - настолько все изменилось.

 Говорят, что улицы и площади – лица городов. Старились ли они так же быстро, как  лица их  жителей? Если  «да», то  я этого не замечал. А если «нет», то  лишь мог однозначно  подтвердить или отвергнуть это по результатам наблюдений дискретно, в две недели. Сейчас в таких условиях улицы городка моего детства быстро менялись, но не старились. Я мог сравнивать их только с предыдущими прогулками (последняя двухнедельной давности) и замечать, как улицы расширялись, «обувались» асфальтом (что  говорить о годах моего отсутствия, если за две недели происходили столь очевидные перемены!). Улочки непрерывно застраивались -  многое в их облике становилось неузнаваемым  за две недели,  что тогда можно сказать за годы – изменения были совершенно неожиданными…

 Быстрее меняются все же  люди – я  давно, очень  давно (по людским меркам) здесь не был: ни одного знакомого лица, ни одной узнаваемой черты в лицах, как пристально в них не вглядываться. За годы  отсутствия выросли новые люди – многое стало   не тем, чтобы я мог сравнивать.  Из неясного прошлого на ум приходили только пыльные улицы с прибитой  крупными каплями дождя пылью (ничего такого неаккуратного сейчас  в помине не было: все стало «вылизанным»). Может быть, я еще  вспомню что-нибудь, но позже: после более длительных прогулок?

 Сейчас же,  я был занят  обдумыванием первоочередных  для себя вопросов (в том числе усовершенствования модели – ее обобщениями), меня интересовали исполненные логики ответы, которые вели бы к дальнейшей ее структурированности,  оптимизации, организации четкого алгоритмического доступа к данным…

 Эти неспешные по темпу,  длительные прогулки я  полюбил всей душой -  они стали для меня доброй привычкой. Тем более, что гуляя, я осваивал новую технику: медитацию на ходу, которая прежде была не доступна. Это было вдвойне полезно: так как, включались  механизмы аэробного обмена в мозговой ткани, что повышало общее настроение и приводило, в конечном итоге, к дальнейшему развитию модели. Я собирал разрозненные впечатления, подмечал, что многие из них  расположены к объединению в естественные конгломераты. Процесс поиска среди таких объединений, если организовать их как «блочные» (для чего надо ввести  особую метку) становился проще.

 Надо попробовать – примером  событий могли бы стать, например, мои воспоминания школьных лет. Дай-ка я буду все блочные события метить ярко-зеленым флагом-импульсом.  Также параллельно я обдумывал один недавний и неожиданный звонок-извещение, пришедший на заброшенный после «вирусной» атаки один из моих почтовых боксов. Извещение, как это ни странно, было  от Юлы…

 Она  давно, так мне казалось, навсегда исчезла из моей жизни – сейчас же  «судорожное» сообщение. Таким оно было потому, что в нем ровным счетом ничего не было: ни слова! «Чистый текст» - бланк без знаков и символов, несущих хоть скрытые эмоции! Но я ощущал  их и в таком… большой эмоциональный накал! Даже, при том, что в нем не было вербального смысл. Я ощущал в нем  робкие сомнения, иногда утверждения  чаще мятания. Наверное, автору  месседжа, казалось, что он перед моими вопросительными глазами. Ему, правильнее ей, так казалось: она же не имела прав предо мной  на простые, человеческие эмоции! Словно таким «скрытым» сообщением она приглашала меня к виртуальному диалогу!

 Это сообщение явилось из эфира (без опосредованного кабеля) – я узнал местоположение его отправителя с помощью простенькой программки, оно было совсем рядом! Но сам я ничего не стал  писать в ответ: мне было невозможно этого сделать…

 Ну это ладно… чтобы провести  сверку имеющихся блочных воспоминаний и соотнести их с образами  модели, я решился в один из дней «свободы» на поездку на другой конец городка (он значительно удлинился по обе стороны Л…), где я провел десять самых ярких лет  жизни! Это был особый визит, но чем  объяснить мое стремление туда? Вряд ли просто знанием и обстоятельствами: память устроена таким образом, что ее подзабытые, затертые фрагменты неожиданно всплывают и четко вырисовываются из потайных хранилищ долговременной. Врываются красочными, шумными протуберанцами в основную, если воссоздать условия близкие тем, в которых они  были сформированы. Для этого надо хотя бы раз посетить  места их запечатления, чем сделать возможным «всплытие» забытых образов. Также тем самым воспроизвести их тогдашнее, бывшее реальным окружение – вот это будет моя ближайшая задача.

 Я был уверен, что там, несмотря на ушедшие вперед годы, многое  еще сохранилось первозданным в плане образного насыщения, и несло в себе дух прошлого, то есть, эта поездка необходима для того, чтобы  сымитировать ситуацию по переживаниям, схожую  отложившейся в  воспоминаниях. Это  довольно дерзкий эксперимент -  поставленной задачи можно было достичь,  посетив школу, где я когда-то учился. Я узнал, что ее попросту  нет – снесли (или хотя бы места остались) и уже отроили взамен современную…

 С некоторых пор, для меня стало очевидным, что модель  достаточно целостна и зрела – не та, какой была в начале: к тому же, я стал замечать, что она живет своей жизнью. Некоторые воспоминания причиняли  даже физическую боль. Это относилось  к синтезированным воспоминаниям того периода, как к наиболее ярким. Единственным, что еще  осталось у меня…

 Но я всячески избегал их, чтобы поберечься от разрушающих психику (иначе их никак не назовешь) экскурсов в прошлое… они словно тянули от меня «соков», требуя с каждым шагом вглубь памяти все нарастающего напряжения.

 Я долго сбирался с духом и стал, наконец, готов для  такого визита. Опять же в одно из «чистых» воскресений (не мне объяснять, что такие дни случаются не часто, разве  по особому расположению планет и звезд) я решил-таки наведаться в другой конец городка, где проходили, сменяя друг друга, мои сумбурные детство, отрочество и юность – за лесистый пригорок, где располагалась раньше средняя школа номер …

 Там я  мог бы на месте восполнить некоторые недостающие детали, зияющие пробелами в модели и  памяти – всех рваных дыр, надо сказать, в их структурах до этого, я не представлял! Заодно я еще раз протестирую модель в реальных условиях. Сегодня время пока  на моей стороне – оно дозволяло реализовать задуманное!

 Я поехал по долгой, объездной дороге на, обшарпанном курсирующем вокруг городка  автобусе старенького выпуска, выбор именно этого  вида транспорта усугубил  ностальгические чувства, в глубины памяти…

 Школа, как единый конгломерат  сопряженных воспоминаний, объединялась в трехэтажном здании, которое на моей памяти не перестраивалось… Но если бы иначе, то все равно оно навсегда бы сохранилось в моей модели ровно таким, каким я видел его в последний раз (на поверку это так и оказалось: тот раз и был последним.  Школа  стала воистину «виртуальной», так как недавно была разобрана до последнего камушка на стройматериалы – новое, более современное здание  построили рядом. Таковы особенности памяти: хранить то, чего на деле уже нет, но яркое по воздействию! Все исчезновение школы в реальном времени уже произошло. Ну и пусть! У меня есть модель – она то все равно поставляла «картинку» прошлого и каждую, вновь замеченную тонкость в ней, я сверял с аналогичной, записанной на голограмму в памяти.

 Я был уверен в точности соответствия запечатленных следов истине. Но как я ошибался! Дефектность запомненных образов, порой «кричала» (в них отсутствовали пласты важной информации)  - я только и мог, что  восполнять их сейчас, после реальных наблюднений объектов, чем  когда-то их запомнил. Однако, в целом, можно  считать, что ядро модели, ранее сформированное, несмотря на явные огрехи в структуре, позволяло делать вполне адекватные выводы.

 Поэтому, справедлив мой встречный вопрос к себе же: «А, надо ли стремиться к точному запоминанию в мелочах, ничего не значащих деталях или надо оставлять место на домысел?»

 Оставим этот вопрос риторическим – без ответа.

Во время  прогулок я был свободен и обдумывал дальнейшие усовершенствования модели, обобщал ее: меня интересовали логические действия в ней по углублению структурированности, оптимизации алгоритмов доступа к данным. Такие неспешные, длительные прогулки я  любил и раньше, но сейчас они возвращались и становились снова  «доброй» привычкой: тем более что я не просто «гулял», а осваивал новую для себя технику – медитацию на «ходу», которую раньше не мог практиковать по понятным причинам. Это было вдвойне полезно: т.к., во время такой практики включались дополнительно механизмы аэробного обмена в мозговой ткани на свежем воздухе, что повышало общее настроение и приводило, в конечном итоге, к развитию модели.

Я «собирая» разрозненные впечатления жизни, подмечал, что многие из них сами были предрасположены к объединению в естественные конгломераты по ряду общих признаков. Процесс поиска среди таких объединений, если организовывать их «блочно» (для чего надо вводить в модель  еще одну особою метку) становился значительно проще. Примером таких событий могли быть, например, школьные воспоминания (дай-ка я буду все блочные события метить   ярко-зеленым флажком-импульсом).

Также я обдумывал один неожиданный звонок-извещение, пришедший недавно на «заброшенный» после «вирусной» атаки один из моих почтовых боксов. Извещение, как это ни странно, было … от Юлы. Она  давно, как казалось, навсегда уже исчезла  из моей жизни – сейчас же такое «судорожное» сообщение…

Судорожным оно было потому, что в нем не было ни слова! «Чистый листок» даже без знаков препинания,  несущих скрытые эмоции! Но я почувствовал в нем большой эмоциональный заряд! Даже, хотя в нем и не было ни слова –  я ощущал   робкие сомнения, иногда утверждения и мятания:  ей, конечно, казалось, что перед моими глазами она не имеет  права на такие простые эмоции!

Словно она приглашала меня к диалогу, так и не начав его! Это сообщение пришло из эфира не чрез опосредованный кабель, но, тем не менее, я знал местоположение  отправителя – оно было где-то рядом. Сам же я ничего не смог написать  в ответ: мне  этого невозможно было сделать…

Чтобы провести наверняка сверку имеющихся блочных и других важных воспоминаний и соотнести их с образами модели, я решился в один из дней «свободы» посетить места, где провел десять самых ярких лет своей жизни! А почему  я так стремился туда? Просто я знал, что память устроена таким образом, что ее подзабытые, затершиеся факты неожиданно «всплывают» из потайных хранилищ долговременной. «Врываются» шумными протуберанцами  в основную, когда воссоздать условия близкие к тем, в которых они однажды были сформированы.

Для того надо бы раз снова посетить те места, чтобы приблизить воспоминания к яви, обеспечить  возможное неожиданное «всплытие»  забытых объектов и субъектов, воспроизвести их реальное окружение – я уверен, что  еще многое сохранилось… Т.е., надо было наиболее полно воссоздать ситуацию, сопряженную с конкретными воспоминаниями. Этого можно было достичь, посетив школу, где когда-то учился (благо, как я наивно заблуждался, она находилась недалеко).

С некоторых пор, стало очевидным, что моя модель достаточно целостна и зрела – не то, какой она была в самом начале. К тому же, я стал замечать за собой, что  некоторые воспоминания причиняли просто «физическую боль», в частности, школьных лет… Я стал с некоторых пор избегать их, чтобы сберечь себя от подобных, разрушающих психику экскурсов в память…

Они словно тянули от меня соков и требовали с каждым разом все большего и нарастающего духовного напряжения. Но, сейчас я вынужден и готов был пойти на это, так как мне, действительно, это нужно было для сверки модели.

В одно из «чистых воскресений» я решился,  наведаться на окраину  маленького городка, особняком  стоящего на отшибе общего поселения своего детства, где на месте смог бы восполнить некоторые недостающие детали, «зияющие» пробелами  памяти – всех «дыр» которой, я надо сказать,  в  памяти  не представлял, хотя прошло совсем немного времени! Заодно я должен  протестирую модель в целом. Сегодня время пока на моей стороне – оно позволяло  это делать!

Я тронулся на стареньком, проржавевшем автобусе, который кто-то намеренно сохранил для таких маршрутов, в путешествие по «памяти». Школа, как единый конгломерат сопряженных воспоминаний, объединялась в одном здании, оно ранее  не перестраивалось. Если бы то и было бы иначе, то  все равно это уже осталось в истории. Оно навсегда сохранится в моей модели таким, как я видел его в последний раз (скажу вам, что на поверку путешествие мое, действительно, оказалось этаким, несколько вольным – школа  стала воистину «виртуальной», так как недавно в духе общей модернизации ее здание разобрали  до последнего камушка). Это также особенности памяти – это произойдет в реальном времени позже! А пока я отъезжал в пустом салоне старого автобуса на встречу частично с прошлым…

Каждую, вновь замеченную тонкость в извне поставляемой общей «картине», я буду сверять по аналогичной, записанной ранее в модель. Здесь я явственно осознал, насколько дефектен запомненный  образ – в нем иногда отсутствовали целые массивы важной информации, которую я смог повторно увидеть и восполнить. Поскольку она не была определяющей, то, в целом, можно было считать, что ядро модели, ранее сформированное мной, позволяет делать адекватные выводы. Поэтому, справедлив вопрос: а, надо ли стремиться к более точному запоминанию в мелочах, ничего не значащих деталях? Оставим вопрос риторическим – без ответа.

Здание школы высилось одиноким, как  и на виртуальной «картинке» в памяти (изменения в ней, я говорил, больше  не будут значительными – она  застынет такой навсегда, пока живы последние свидетели: мне же не зачем больше сюда возвращаться!) светлым оштукатуренным зданием с местами отслоившейся штукатуркой. Едва только я миновал редкий перелесок и поднялся по широкой утоптанной тропке на лысый косогор – здания не меняются так  быстро, как  мы, но отнюдь не наши воспоминания о них. Память постоянна  тем, что случайные воспоминания можно пронести через всю жизнь, тогда как реальные вещи успевают меняться по нескольку раз за тот же срок.

Вот, правда, избыток розового колора в лучах полуденного яркого солнца совсем изменил общий диффузный цвет стен здания – не ухудшил, а просто сделал  иным, менее плотным что ли. Да, и то такова была лишь новая тонкость, подмеченная мной и отнесенная в счет модели…

Я получал редкую возможность сравнить ставшее прошлым с тем, каким оно  могло быть  и  запомнилось. Я понимал это, с одной стороны, неправильно: т.к., нельзя воскресить, а затем реконструировать в памяти события прошлых лет по  обновленным впечатлениям, событий-то этих уже нет, они состоялись и давно минули, оставив в головах  невольных очевидцев лишь следы, которые ничем объективным не являются! Но, с другой стороны, я был не просто участником минувших событий, но и их нынешним исследователем, который в данной ситуации просто хотел постигнуть разницу между реальными объектами и ставшими виртуальными впечатлениями. Конечно, это касалось только некоторых  объектов – субъектов в реальности не воссоздать – они уходят навсегда! Мне хотелось внести некоторые неизбежные коррективы в синтезированную модель, как можно более приблизив ее к реальности.

Виртуальное неизбежно красивее действительности – потому, что оно всегда домысливается и все серое подавляется яркостью  образов, затирается  неэстетичное, особенно в мелочах, определяющих нюансы вещей – мы  развиваемся и «рафинируем» предметы, округляем образы, которыми оперируем, выбрасывая из них кажущееся на тот момент неважным, второстепенным, огрубляем равенства. Так что, в виртуальной модели, вряд ли, будут учтены и припомнятся дурные запахи  близлежащих сортиров, когда-то бывших на заднем дворе школы…

Сейчас год занятий уже завершен: в разгаре  пора летних каникул. Подходя ближе к зданию, я отчетливо услышал его прохладную угрюмость. Школа на время летних каникул лишалась временно жизни. А наполняли ее жизнью, озабоченно снующие взад-вперед, как в броуновском движении, ученики младших классов. Вероятность этого движения еще месяц назад равнялась бы единице. Строго через каждые сорок пять минут после оглушительного трезвона, где-то в недрах ее длинных коридоров зарождался неясный гул, и живая волна выплескивалась из классов и растекалась по ним и прилегающим лестницам ровно на десять минут  до следующего звонка на урок, когда все возвращалось опять к длительной тишине…

Сейчас же вокруг  было пустынно и тихо – это  обычное, уставшее за год «сезонное» здание – оно сейчас отдыхало… Лично для меня школа навсегда осталась особым, замкнутым миром, куда нет хода  людям после определенного возраста (конечно, если у вас не особая миссия как у меня). Иначе бы, я никогда  сюда не вернулся. Когда ты конечный индивид (иного и быть не может для обычного человека), то для тебя такие минуты…  бегства в прошлое всегда сопряжены с переживаниями и многое значат. Слышим в груди зависающий ритм собственного сердца и ты  невольно приспосабливаешься к нему, стробируешь  каждый  шаг его ударами.

Я обогнул утопающее в зелени здание, чтобы войти в него не с парадного хода, а с заднего. С  крыльца (зимой оно  сильно обледеневало, сколько не долби наледь на его ступенях). В моей  модели это так (хотя реально сейчас июнь – один из жарких месяцев в году и этот порожек, конечно, давно сухой и чистый). Лед, почему-то, всегда держался вплоть до майских праздников – захотелось проверить: нет ли там формальной ошибки, но все было нормально. Я о возможной ошибке точно помнил, яркое впечатление передалось через модель.

Вот дверная ручка противоположной стороны, которая раньше была проще – не бронзовой и не такой глянцевой, не блестела словно золото, а всего лишь матово играла, отполировавшись от касаний многих и многих рук. И  в модели осталась старая ручка отполированная и касаниями  моих рук за десять лет тоже, как  многими, многими – рук знакомых и совсем чуждых мне людей, многих из которых уже нет с нами. Сейчас же ее заменили, видно, старая совсем пообносилась, а в модели – нет. Она осталась одна на все времена. Абстрактно, увы, мы мыслим более предопределенно и ищем (и, как ни странно, находим) в своей памяти все больше оснований и мотиваций для будущих, основных  поступков! Так мы в старом опыте ищем ответы на новые вопросы.

Вот я  внутри  здания. Здесь оно более угрюмо и пустынно, чем показалось снаружи. Видно, в памяти наслоилось множество связанных со школой негативных воспоминаний, если  ее облик ассоциируется с грустными эпитетами: «угрюмо», «пустынно», «одиноко». Стараюсь ступать по коридору едва слышно, не нарушая тишины…

А вот последняя мысль сущая неправда (я сам себя здесь «поймал»). Были же и другие времена: когда я столько еще не думал, и заодно с другими «малолетками» носился вовсю по коридорам на переменках как «угорелый»! Перемахивал их в несколько шагов, едва привечая  непонятных, насупленных «чужаков», каким я номинально являлся для нового поколения…

Припоминал каждую деталь интерьера первого этажа, его холл, гардероб -  их прошлое, ставшее для меня  настоящим, поверял его с данными модели и, внося в нее неизбежные коррективы. Конечно, многое поменялось, но субъекты моих воспоминаний, верно, изменились  по сравнению с тем, какими были  – гораздо больше, чем библиотека, расширенная в счет буфета.

В моей модели, например, здесь в углу до сих пор висит стенная фотогазета «Объектив», которая отражала основные события, происходившие в школе – информация в ней регулярно обновлялась фотокорами школы. Сейчас ее уже нет – да, к чему она сейчас,  когда у каждого школьника точно есть «навороченный» фон, неотъемлемой частью которого является цифровой аппарат или даже видеокамера, таких понятий как фотокорреспондент, наверное, не существует и вся тогдашняя наша деятельность сейчас кажется наивной и непонятной. Таков общий закон – ничего нет в жизни абсолютного и постоянного, каждое следующее поколение также не будет понимать предыдущего, как и мы сами с трудом, понимали поколение своих отцов.

Послышался сигнал – он вернул меня к «действительности», это по всем возможным каналам сигналил индикатор зоны большого числа ассоциированных с основным сюжетов, уже добавленный мною  в модель – роликов, связанных с каждым памятным местом по школьному коридору мимо которых я проходил было много, и приоритет каждого из них был достаточно высок! Неплохо было бы иметь еще в модели фильтр для уверенной навигации в «шумах»,  с установленным приоритетом.

 

 

            Познавая гармонию

«Тело-сердце-ум: все мои медитации идут таким путем. Они начинаются с тела, идут через сердце, достигают ума, а потом выходят за их пределы. Всегда помните – то, чем вы наслаждаетесь, может идти вглубь вас, и только то, чем вы наслаждаетесь, может идти вглубь. Наслаждение этим означает просто, что это вам подходит. Его ритм совпадает с вами; между вами и методом есть тонкая гармония»

Во время  одной прогулки вдоль центральной трассы я обратил внимание на ярко-красный «Porsche KM» с затененными стеклами. Точно такую  машину водил профессор Рольштейн . Я еще про себя подумал, что  к следующей прогулке обязательно узнаю у  пожилой, «усатой» нянечки (да,  той самой, которая ухаживала за мной в «боксе» клиники, куда я попадал  после  принудительной «терапии», следующей в ответ на мой очередной «дебош»).   Это была та самая молчаливая женщина под накрахмаленным колпаком  в больших, как у электромонтера,  желтых перчатках с пупырышками – она  сделала для меня  много добра, так уж получилось, что мы стали с ней за прошедшие месяцы большими «приятелями»…

Завтра  я докладываю ни больше, ни меньше – по результатам моделирования памяти перед профессором (кому расскажешь,  не поверят: еще бы, старый «хроник-псих» держит, черт знает, какой-то доклад перед своим лечащим врачом). Этот доклад «возвратил» меня к дальнейшему путешествию по коридорам школы.

Вот я иду уже мимо «физкабинета», где изучал физику и не только с ней одной связаны воспоминания с этим кабинетом. Он располагался в дальнем углу  первого этажа – с ним соседствовал узкий «закуток»-пристройка с общим  входом, где хранились разные, таинственные приспособления для неожиданных физических опытов! Но дополнительным  назначением сего «закутка» было размещение в нем громкоголосого школьного радиоузла, вещавшего на переменках по всем этажам через систему громкоговорителей.

Сюда, в физкабинет, помню, набилось на первое собрание великое множество желающих  освоить «фотодело» и  постигать «искусство фотографии» (ровно так это следовало из малозаметного объявления) – народу было видимо-невидимо: более пятидесяти человек. Все собравшиеся (мальчишки, и девчонки)  «горели» одним: освоить эту магию  как можно скорее, и фотографировать, фотографировать!

Я тогда учился в пятом – мы тоже пришли сюда по объявлению вдвоем с Жекой, моим одноклассником,  товарищем по многочисленным мальчишеским перипетиям и разочарованиям, впоследствии ставим для меня  другом. Нас тогда даже не сразу впустили в людную аудиторию – места на всех не хватало – она и так была забита «под завязку» желающими,  нас же посчитали  слишком юными. Так было только сначала, а потом, когда разглядели у меня в руках старый, но вполне солидный, еще отцовский фотоаппарат, а у Жеки  большой электроглянцеватель (мы ведь явились не с пустыми руками), наше желание научиться фотографировать перевесило все иные аргументы «против» – нас сразу зачислили. Потом уже выяснилось, что вдохновителем и движущей силой вновь зарождавшегося сообщества был некий паренек по имени Леня, старший нас с Жекой на два года, а формальным куратором был председатель местного райсовета (он то и стал  главным «толкателем» основных наших начинаний).

Леня нас и зачислил тогда – так мы впервые столкнулись с ним. У этого парня была всегда веселая и лучезарная улыбка до ушей на серьезном лице, своей честной энергией ему удавалось оживить этот, чисто теоретический проект  создания в школе сообщества, вдохнуть в него жизнь. Когда же его  участники, узнали, что у  будущего сообщества на самом деле,  долго еще ничего своего не будет, то кое-кто из его «членов» потихоньку стал поворачиваться активно и оттягиваться   к выходу – оставались только самые убежденные. Мы вдвоем также остались. Вкладом в  общее дело по договоренности становились автоматически «предметы», имевшие к фотоделу прямое отношение, бывшие ранее частными.

Моим вкладом стали: мой «друг» - старенький «Зоркий» со слабеньким, в общем-то, объективом; толстая книжка по искусству фотографии и набор светофильтров. С Лениной же стороны вкладом в общее дело была домашняя фотолаборатория. Жекиным же – новенький глянцеватель, подаренный ему старшй сестрой на «днюху» и химикаты из рентгенографического кабинета районной больницы, к которым он опять же посредством работающей  сестры имел «неограниченный» доступ.

Сначала Леня настоял на том, чтобы проводить хотя бы по два раза в неделю довольно серьезные теоретические занятия. Во время которых  была организация на должном уровне  с соответствующей дисциплиной, с конспектированием усвоенного  материала (лекции  с каждым разом все более редеющим слушателям читал  куратор) он привлекал к этому делу по очереди  нас самих, побуждая нас готовиться самостоятельно – тематические доклады к  лекциям по увесистым книгам, как  своим (уже общим), так и взятым из библиотеки.

После подобных опытов самообразования окончательно «сбежала» ровно половина оставшихся «начинающих». Другая же постепенно «сошла» на нет, растворилась,  только будущие фотографы узнали, что столь желанную практику им придется пока отложить до лучших времен или  начинать ее на скудной аппаратуре, что была у нас тогда в наличии.

Мы собирались на практические занятия, проще говоря, «печатать» на дому у Лени, в стенном шкафу. Он был переоборудован под простенькую фотолабораторию – раз в неделю по пятницам (это было уже что-то, не то, как раньше: когда каждый «печатал» у себя в ванной). Химикаты, пленку, фотобумагу и кое-что  по мелочи нам приходилось либо доставать у знакомых (у той же Жекиной сестры), либо закупать на свои  скудные деньги, жестко экономя на карманных расходах. Что, увы, было совсем нелегко – целый год не ходить в кино, не есть мороженного, не покупать вина, вечно «стрелять» курево и откладывать, откладывать сэкономленные по мизеру деньги в общую копилку и при всей занятости не отставать еще  по учебе.

Когда уже все-таки начали выходить первые номера школьной фотогазеты, нам пришлось много поработать «руками»: дирекция школы, видя реальные плоды нашего труда (осуществлялись первые фоторепортажи со школьных трудовых десантов в подшефном колхозе, на местной птицефабрике) в первых выпусках нашего «Объектива» (так мы звали нашу фотогазету), пошла нам навстречу. Выделила  помещение под «нажимом» куратора под настоящую фотолабораторию – заброшенную комнатушку-подсобку в мужской раздевалке спортзала. Эту комнатку надо было  освободить от многолетнего хлама и скопившегося за годы мусора. В конце концов, вернее, в самом начале, нас оставалось всего-то трое – Леня да я с Жекой…

Я спустился на пролет вниз по лестнице, которая вела в полуподвальные помещения, где также располагались раздевалки спортивного зала, а за ними – проход в фотолабораторию. Она вряд ли сохранилась в своем первозданном виде, которую еще  тогда, помнится, стремился отбить «прогрессивный» школьный ансамбль, ребятам из него всегда не хватало места, чтобы складировать растущую в объемах аппаратуру. Конечно, все оказалось так, как я  предвидел: на дверях обоих раздевалок висели амбарные замки, так что проход в фотолабораторию мне также был сегодня заказан…

Когда   нам выделили, наконец, эту комнатушку – у нас уже был новенький, приобретенный школой, «Зенит М» - нам  доверяли вести самостоятельно мелкие финансовые дела, связанные с нашим увлечением: гасили чеки за оплату в магазинах текущих расходов по закупке необходимых в работе приборов, реактивов, пленки, фотобумаги. Помещение, которое  выделили, переделывали в лабораторию также сами, за счет зимних каникул. Его надо было  отремонтировать: побелить, заменить некоторые подгнившие половые доски, кое-где их подкрасить, оклеить обоями заново оштукатуренные и подготовленные стены, провести необходимую электропроводку.

Также надо было врезать замки во входные двери, смонтировать простенькую сигнализацию, обставить фотолабораторию самими же собранными и починенными столами, стульями и тумбочками. И вскоре школа получила вполне сносную для своего времени, оснащенную лабораторию – нас всегда вдохновлял на работу Леня и он же был всегда среди первых и незаменимых, хотя все мы старались вкалывать, что надо, его умения и энтузиазма было больше. Получалось, что его отдача была  большей остальных – это  его заслуга  наша лаборатория…

Его  не стало с нами – он умер, когда простудился  после завершения нашей длительной эпопеи с обустройством лаборатории. Тогда была  весна: снег в лесу, что со всех сторон окружал школу, еще не стаял, но весь потемнел, набух серой влагой, обрел гранулированную текстуру – мы тогда на Пасху сидели с бутылью «портвешка» в лесу у костра и скромно отмечали окончание работ в нашей «коморке». Пекли в золе картошку, снимали густо красными полосками скорлупу с домашних пасхальных яиц, запивали нехитрую  еду березовым соком, который стекал  бойкой мутной струйкой, а потом крупными прозрачными слезинками сочился по желобку в берестяной туесок. После этого «пикничка» Леня неожиданно простудился и слег, больше мы его никогда  не видели – он сгинул от элементарной простуды: у него развилось осложнение на почки. Его бы спасло срочное подключение к аппарату искусственной почки, но в районной клинике аппарат был неисправен, а до другого, соседнего города (более крупного) Леню так и не довезли. Он скончался на руках своего отца… Это была первая моя реальная потеря.

Хотя от желающих к нам примкнуть после первых успехов  не было отбоя, никого другого взамен Лени нам тогда не надо было – все основное уже было заложено им и сделано нами совместно. Мы вдвоем с Жекой со всеми текущими делами пока справлялись. На самом деле, это было больше  его детище,  чем наше…

На память от Лени нам остался его фотопортрет в цвете – он  на нем смеялся во весь щербатый  рот своей веселой,  обезоруживающей улыбкой. Мы повесили его на стенку в лаборатории – там он всегда и висел при нас. Смерть субъекта – обрыв, знак прекращения его всякой деятельности… Необходимая и жестокая метка, пустая,  которой не было еще в  модели, но она настоятельно необходима, и появится обязательно…

Но сейчас в моей голове все больше становилось нечетких по смыслу, зарождавшихся и стремительно множащихся разноцветных «дышащих» кругов – концентрических и существующих самими по себе. Отдельные из них все росли и увеличивались в размерах, не синхронно друг с другом и, в конце концов, лопались, разрываясь на мириады мелких маслянистых пузырьков. Другие же как хромофоры, меняли свой цвет, в зависимости от того, что было внизу, под ними. Даже свои геометрические образы меняли, либо просто обесцвечивались и постепенно растворяясь, исчезали в небытие.

Я не понимал сего разнообразия размеров, цветов, их плотности, но отмечал всегда постоянство основной формы зарождающихся и множащихся фигур, заполнявших  ассоциативное пространство – оно все то, что было вокруг. Это стало символом непроявившейся сущности чего-то, либо оно было чем-то одновременно без начала и конца, либо, в тоже время – самой простой и понятной из   фигур, а может, самой инфернальной из них…

 

 

                     Жизнь становится хмурой

 

«Каждое утро, перед тем как вставать, до того, как вы открыли глаза, потянитесь, как кошка. Потянитесь каждой фиброй своего тела. Через три или четыре минуты с все еще закрытыми глазами начинайте смеяться. В течение пяти минут просто смейтесь. Сначала вы будете это делать, но вскоре звук ваших попыток вызовет истинный смех. Утратьте себя в смехе. На это может понадобиться несколько дней, пока это действительно произойдет, так как мы совсем отвыкли от этого явления. Но через некоторое время это станет самопроизвольным и изменит всю природу вашего дня».

Когда  вернувшись в клинику после очередного «увольнения», я встретился со своей «лепшей» подругой («усатой» нянечкой) – после обмена дежурными любезностями я, помня, что задумал попытался сходу «выудить» у нее нужные себе сведения»:

«А вы случаем не знаете, где живет наш профессор? А то я, гуляя по городу, случайно встретил на днях не  далеко отсюда кого-то очень похожего, вернее, похожей оказалась машина того человека – не он ли то был за рулем?»

В ответ послышалось только неясное «мычание» - я столкнулся с неожиданным взглядом, полным холода и презрения… Мне не то, чтобы ничего не было сказано в ответ -  я понял, что почему-то «прокололся» как на важном для себя испытании:  свершил фатальную ошибку, о которой будет непременно доложено. Вот так, даже благостное отношение симпатизирующей  нянечки я  смог разом потерять – еще бы, из униженного «изгоя» в ее глазах, каким был до сих пор, я преображался в хитрого, вероломного шпика (одно радостно для меня, по мнению людей, что были рядом и могли заметить мое «развитие» : я менялся).

Я был тогда растерян – все дело в том, что я  пребывал на пороге важной  для себя тайны, ничего  о том до сих пор не догадываясь  – речь о странных письме, которые я   получал от нее –очередное опять…  оказалось «пустым» (это уже  могло быть плодом странной фантазии или предметом преднамеренной ошибки). Она либо искала контакта со мной, либо через  ее IP-адрес кто-то надо мной  подшучивал! Увлеченный складывающейся интригой, я  растерял тогда необходимую  бдительность, потому и затеял неосторожный разговор с нянечкой! Итог, которому тот, что профессор даже не стал приглашать меня для очередного «доклада», ограничившись просмотром  электронных документов, которыми я  всегда исправно предоставлял всегда по возвращении.

Я подумал, что моя «неосторожность» - конец  «прогулкам», но неожиданно,  в следующую пятницу профессор вызвал меня  в кабинет и сообщил, что он заинтересован в скорейшем завершении начатого мной труда! При этом лицо его изменилось – он явно избегал смотреть мне в глаза и выглядел необычно для им же созданного образа:  был простым,  уставшим и потерянным (точь в точь такими мы все бываем время от времени -  лишенными «защитного» панциря, без которого  невозможно  общаться с  людьми того склада характера, как мой). Он,  вдобавок, объявил мне, что по его распоряжению,  меня не только не лишат обычных прав на «прогулки», но и сделают их более частыми: уже еженедельными!

После того, как я огорошенный вышел из кабинета, в моем сознании курсивом промелькнула мысль –  цитата непонятно откуда:

«воздействие геометрических фигур объясняется специфическими сигналами, которые они вызывают в глазодвигательных мышцах и зрительном анализаторе. Глаз чисто рефлекторно прослеживает контуры изображения. На местах излома линий  эти мышцы резко сокращаются…». Я понял, что мысль имеет непосредственное отношение к моему недавнему видению с гладкими фигурами – концентрическими кругами и окружностями, в которых совсем не было изломов. Отсюда по цепочке ассоциаций, выстроенных  ранее, я вернулся по циклическому пути в самое начало и увидел вновь школу, но уже через год после дальше последних событий…

Прежде чем начать очередную прогулку по зданию школы я «притормозил», словно нечто вспоминая,   у парадного входа…

Тогда, была долгая зима, как раз в феврале состоялся вечер накануне армейских праздников, но в том «милитаризованном» обществе, к этому дню было привито особое отношение, как к обычному гражданскому празднику – дню всех мужчин. Время тогда  по-своему было интересным: в обществе культивировалось почтение к умению прожить в условиях минимума материального – в сфере потребления нормой считался всеобщий дефицит. «Торжествовало» полное отсутствие необходимых товаров и услуг, но как бы взамен люди  были добрее и любили праздновать – у них наблюдалось на лицах присутствие радости и человеколюбия.   

В жизни, как всегда,  происходили  «черные» события, из-за которых она теряла свойство быть истинно веселой, а напротив,  становилась довольно хмурой. Такой порядок вещей я с юношеским максимализмом объяснял несовершенством людей,  стремлением некоторых жить не просто, как на душу положено, а с мутной выгодой. Это было на самом деле   не совсем так, а гораздо сложнее…

Мы с Жекой, тогда были шестиклассниками, которых приглашали на внутришкольные мероприятия, а значит и на подобные вечера. Конечно, не радоваться и веселиться, как остальные, а «поснимать» происходящие события для «истории». На эти вечера были вхожи только старшеклассники, ну и мы вдвоем, «тянущие» на себе работу школьных корреспондентов.

Вдруг изображение, записанное на кору моего мозга,  поменялось. Я вернулся к последнему из зафиксированных изображений,  там вместо плавного чередования кругов и порождаемых ими маслянистых пузырьков я увидел иное: доминирующее изображение исчезло, сгинуло в шерстистой как сажа темноте, обрамляющей белый экран с образами воспоминаний…

На белом полотне  с почти  незаметными круглыми дырочками возникла одна из картинок того  времени: безветренный, смурый зимний день – по широкой  просеке в лесу, устланной сплошь еловыми лапками, приближалась многолюдная траурная процессия. У людей, тянущихся непрерывной, плотной вереницей… не было четких лиц, только темное горе размазано по ним. Выделялось четкое, торжественно-молчаливое и удивленное лицо покойницы с неестественно заострившимися скулами за молочной пеленой газовой фаты. Покойницу  несли на погост.…

Это воспоминание было мечено одновременно  красным  флагом и синим флуоресцентным, что значило: к данному событию применена фильтрация в шумах, также оно было мечено пустым флагом утроенной длины, что сообщало, кроме важности для ассоциативных карт поиска о смерти индивида, который был главным в изображении. О принадлежности же события к «блочным» свидетельствовала ярко-зеленая метка вначале. Все флаги и метки предваряли собой  необходимую информацию о событии, но я и так распознал его, как только прорисовались самые первые его экраны -  хоронили Зою. Ту самую красавицу Зою, за которой вместе с ее другом, мотоциклистом, я «сек» невольно…

По окончании  школы, она «прибавила». Не в весе (здесь было,  в отличие от большинства  расплывшихся «товарок», с которыми  вместе они учились и которые поспешили «выскочить»   замуж, нормально) не во внешности, а в особенностях, «изюминке» ее человеколюбивого характера.

Что касалось ее внешности, то она ушла дальше и стала писаной русской красавицей (это было само собой разумеющимся), по духу пионервожатой дружины нашей школы (но я, к сожалению, не был уже пионером). Она была общей любимицей: и детей, своих подопечных, и взрослых, коллег по учительскому «цеху» (здесь также преуспев,  подменяя в случае болезни  «словесницу» - преподавателя  «лит-ры») и  не доросших «переростков» - о старшеклассниках же ничего не могу знать. Так как то  была некая  «каста»  школьной жизни. Она сделалась  стройной, свободолюбивой «барышней»,  гордой и исполненной чувства собственного достоинства, но при том приятно обходившаяся со всеми теми, с кем выросла и общалась – повторив образ девочки-молнии (как о ней выражался физрук школы) – наверное, он был знатоком раннего Тарковского, тонкость и точность стихов которого  я оценил гораздо позже…

Тогда  ей было  восемнадцать – она навсегда осталась  в памяти для меня  вечно юной девочкой – «промельком» и «забытьем»  стихов Арсения Тарковского. Ее линия жизни естественно не продлилась – ее перечеркнул грубо, в необъяснимом бешенстве от  несговорчивости, сорока ударами хладной «заточки», сработанной им  на точильном кругу из надфиля в районном ПТУ рецидивист Якобец, имевший на счету в  семнадцать неполных лет три  срока, два условных и один с «отсидкой».

Над ее простым, увитым красным атласом гробиком ревели все.  Ничего еще не соображавшие «недоумки»  младших классов,  мы, старшеклассники, похерившие все в набиравшем в развитии силу животном цинизме – и мужчины, и женщины  (наши  преподаватели). Да тот же физрук и пожилой, очень аккуратный в делах учитель труда, учитель пения -  импозантный и обычно уравновешенный сангвиник, до шелковистости   выбритый с утра и вечером, пахнущий  дефицитным, хорошим одеколоном, Олег Борисович Надточий. Вон все они бесформенной толпой текли за тесной красной коробкой, заключившей Зоино тело  последним «костюмом». Вон они бредут с серыми, смазанными лицами – отдельно от всех рядом не идет, а настойчиво переставляет ноги, в цветной тонкой рубахе «с огурцами», надетой  на голое тело, Зоин старший братец, рябой и голосистый Евгений. Он не обращал внимания на бывшие не к месту, яркие узоры своей рубашки и на лютые порывы начинавшейся холодной пурги. Ему совсем не было  дела до того – ему не было ни жарко, ни холодно. Он только ревел  диким зверем!

Он никого не слушал и ничего не слышал – только, как заклятие  бормотал едва слышимые слова, которыми словно заверял всех присутствующих, и тех, кто не мог слышать его сейчас. Но непременно, услышит потом, в том, что он  поквитается  с оборотнем при человеческом облике. Оборотнем был не кто иной, а тот же Якобец, который Зою, также как все мужчины, окружившие сейчас ее в гробе, любил преданно и желал ее всей своей «душой»…

Дальше меня с этого последнего  в жизни каждого маскарада,  снова вынесло  волной памяти на малый бит – шажок-разряд назад, опять на  шумный и праздничный вечер, где все и произошло.

Итак, Якобец забрел  в школу на коллективный шум – а так всегда бывает там, где «кучкуются» люди, числом большим трех и это всегда сулит нечто особенное и притягательно, особенно для  таких не определившихся душ, как наш имярек. А Зоя в тот роковой для себя час  в кабинете русской литературы дорабатывала написанный ей сценарий театрализованного представления вот-вот  грядущего, мартовского праздника (он то, в отличие от нынешнего, отмечался с душевно большим размахом).

Распределяла выдуманные ей дополнительные роли к расширенному сценарию,  подбирала под них диалоги. Она мечтала поступить на педагогический факультет университета, куда уж получится, но мечтала о литературе и русском языке – ее работа в течение двух последних лет пионервожатой должна была ей помочь -  она позволяла необходимый трудовой стаж и некоторые  послабления.

Якобцу, строго говоря, вход на школьный вечер должен был быть заказан как постороннему, но это стало не строгим ограничением.  У него был такой отталкивающий и высокомерный взгляд римского патриция: серые, водянистые, разящие как лезвия тонкого, острого ножа глаза, утонченный профиль и нос  хищной птицы, что редко кто решался преградить ему дорогу. Все его побаивались и стремились обойти  стороной, поскорее уладив с ним возникшие проблемы -  поэтому он никогда не испытывал проблемы на входах на подобные публичные мероприятия.

Вломившись с морозного воздуха в тепло школы, обогреваемое собственной котельной,  он сразу нашел Зою – ту, кого  искал. О чем-то с полчаса приватно «ворковал» с ней, создав вокруг нее пустое пространство, невольно разогнав всех, кто с ней был в тот момент рядом – он остался с ней наедине в кабинете, чему и был вполне рад. Но это не принесло ему предполагаемых выгод. Он с сузившимися глазами (так происходило с Якобцем всегда, когда он не достигал того, чего хотел), не сумев с ней договориться и добиться чего-то  путного для себя, он встретил одного из своих знакомых, с кем они, после кратких переговоров у двери кабинета, быстро куда-то исчезли. Многие из ответственных в тот вечер в школе за состояние дел, после такого внезапного исчезновения Якобца, «вздохнули» с облегчением! Особенно дежуривший физрук – он-то помнил, как ему разок уже досталось «режичком» в массовой драке от  разнузданного «слюнтяя», как он неосторожно тогда его назвал…

 Но, оказалось – преждевременно! Дело усугублялось тем фактом,  пока Якобец был не выпившим, то он был обычным, кротким пареньком, разве что со странностями: не очень приятным в общении – но, его нечего было опасаться,  с которым можно все-таки решать некоторые проблемы. Но вот стоило ему чуть «нагрузиться», как все кардинально менялось – у него тотчас сносило «башню»! Он напрочь терял человеческий облик и способность что-либо воспринимать – превращался в монстра.

Через полчаса, закончив свои дела, засобиралась домой и Зоя, у нее неожиданно разболелась голова. Она, видимо, переутомилась за день – ей было совсем не до шумного, с громкой музыкой вечера. Хотя она, надо сказать, была заводной девушкой и охочей до всяких шумных веселий, но не сегодня… Знакомый же Якобца предложил тому, не отходя далеко: вот хотя бы вот на этой припорошенной снежком школьной лавочке приговорить прямо из горла «пузырь» дешевого «плодово-ягодного» винца, что был у него с собой в этот вечер на самой груди во внутреннем кармане: в честь праздника!

Это было святое – от такого предложения отказа не могло быть!  После «возлияний» с компаньоном, в сознании Якобца  «сработал» тот самый неисправный переключатель, переведя его сознание в замутненное, неконтролируемое состояние… Заметив, проходящую мимо, уходящую с работы домой Зою, Якобец припомнил ее недавнюю несговорчивость и затаенная злоба, стала в нем преобладающей силой. Она требовала выхода! Он решил сейчас отомстить ей за понесенные унижения и обиду…

Слово за слово – кончилось тем, что в руке Якобца  блеснула юркая заточка. Ее слепая, равнодушная сила, подтвержденная отраженным светом  дальних окон,  требовала  непременного утверждения на деле – тотчас же…

После первого, как бы непроизвольного, робкого и виноватого, но от того не менее уверенного тычка, лезвие прорвалось сквозь ткань пальто и с хрустом меж ее  ребрышек вошло очевидностью в тело…

 Затем последовали еще и еще удары, может, познанная  податливость человеческой плоти вела преступную руку Якобца. Зоя даже нисколечко не уклонялась, скудно излившаяся по острому  лезвию заточки, а не брызнувшая кровь, сначала чуть оросила Якобцу руки,  затем  хлынула на него тонкой горячей струйкой, сразу вязнущей на холоде… Такую же податливость  плоти, он ощущал  не раз, но, исподволь мечтал об иной,  ее плоти – об  этом он только мог мечтать! Для него и эта податливость ее разрываемого тела, казалась сродни раздвигающимся от напора своей плоти сводам влагалища.

Пусть Зою он никогда не увидит в желанном виде, но вот же она перед его глазами почти та… какой виделась, когда он страдал по утрам от приступов приапизма. Его больная душа распалялась все больше и больше…  Зоя  смещалась от коротких ударов вправо и сваливалась в сторону с вопрошавшим и ничего не понимающим, живым, но  замирающим, бледнеющим лицом. Якобец  пырял и пырял в Зоино становившееся безразличным тело. Она упала боком на снег, который быстро напитался ее кровью и стал темно-бурым, а он  стоял рядом с ней на коленях и, осознавая,  что он сотворил непоправимое, зарыдал! Нет, завыл истошно, в голос – лицо его перекосилось от страдания и стало враз мокрым от слез. Он шептал в слепом безумии:

- А кровь-то  - горячая! Она горячая!..

Было ясно, что с Зоей покончено навсегда – друг загреб тщедушного физически и обмякшего еще больше Якобца в охапку и потащил того прочь с  места «расправы». Рано утром за Якобцем приехали , его выволокли в тельняшке и домашних тапках на босу ногу два мента из опергруппы – взяли сонного из теплого чулана, где он  прикорнул, устав за вечер. Они, защелкнули ему  на запястьях кольца наручников, и запихнули  в желтый УАЗ-ик. Напрасно билась и кричала, как обезумевшая птица, ничего не понимающая  мать.

 

 

 

        Любовь к кепкам.

 

 «Можно стать одержимым медитацией, а одержимость – это проблема: вы были одержимы деньгами, а теперь вы одержимы медитацией. Проблема не в деньгах, проблема – в одержимости. Вы были одержимы мирским, теперь вы одержимы Богом. Проблема не в мирском, а в одержимости. Нужно быть раскованным и естественным – и неодержимым ничем – ни умом, ни медитацией» .

Несмотря на ощущение пустынности, в школе были люди когда я проходил кабинетов, то старался быть неслышимым. Проходя мимо физкабинета, я явстсвенното среди голосов, раздавшихся за  дверьми,  расслышал знакомый голос – он принадлежал учительствующей в годы моей бытности учеником средних и старших классов учительнице физики, проще говоря, нашей «физичке». Ну, конечно! Те же самые интонации, ударения в словах, характерное произношение гласных «е» и «э», легкое «оканье».  Это,  был ее голос – негромкий, но сразу заполняющий собой окружающее пространство бархатистой, как у колокольчика, звонкостью. Однако, только одно было весьма странно: по тембру он совсем не изменился, хотя немало лет минуло с тех пор, как я общался с ней в последний раз…

Я вспомнил другой, четкий по тембру и приятный голос какого-то ребенка, слышимый со двора клинки – я обратил на него внимание два года назад. Со двора     часто доносились голоса играющих где-то детей – они   походили больше на суетный бубнеж, а этот был четок – я его хорошо запомнил. Что же это: избирательность моего слуха на определенный тембр голоса, либо его окрас более постоянная для субъекта, по сравнению, скажем, с  внешностью?

Неужели, изменения в нем с годами менее «заметны», чем во внешности? Может, для некурящего человека и человека, работающего со своим голосом, это и справедливо… насколько я ее помнил – она,  не курила. Нет, скорее всего, это не она…  я слышу голос, принадлежащий другому человеку. Но, настолько похожим на него мог быть глас  близкого по крови  человека, например, ее дочери. Но, была ли у нее дочь? Сын у нее точно был тогда – такая маленькая и вредная «вонючка» (он учился в третьем, когда я стал старшеклассником  - учился уже в «девятом»)…

На самом же деле, при сортировке предпочтения мной отдавались мыслям, имевшим более высокий приоритет – это были сейчас  мысли о встрече, происшедшей со мной за несколько часов до  очередного экскурса по коридорам школы.

Я решил сегодня  прогуляться по жилому массиву, частью которого являлся бывший когда-то поселком городок, где прошли мои детство и юность. Я сошел  с автобуса, петлявшего по кольцевой, незнакомым, в общем, мне маршрутом, когда тот заехал в дальний и новый микрорайон. Этот микрорайон был  мне  не знаком, в нем жили преимущественно состоятельные горожане. Дома микрорайонов,  принадлежащих новой формации градостроения по архитектуре были  под стать их жильцам, относящих себя к элите. Я заехал в  микрорайон совершенно бесцельно – медитируя на ходу, я часто уезжал куда-нибудь подальше от центра города и доверялся своим ногам, да  скрытой интуиции: должны же мои ноги  куда-то непременно меня вывести и не просто так, а к новым для себя «открытиям»!

 Я сошел тогда, когда высотные «коробки», стандартной планировки сменились  малоэтажными, будто игрушечными домиками, каждый из которых был результатом индивидуальной планировки. Немного углубившись дальше, совсем на краю города, я попал туда, где расположены дома частной застройки и коттеджи. Они были уже настолько оригинальны и решены смело с архитектурной точки зрения так, что  подстраивались невольно под ощущение всеобщего праздника даже мелкими деталями своего   экстерьера. 

Было  непонятно, как можно жить в таких домах и проводить в них день за днем заурядного бытия. Но, несмотря на кажущуюся обязательной, в том случае эклектику, везде в новых постройках, ощущалась единая управляющая рука архитектора, благодаря таланту (не побоимся заезженного смысла этого слова) которого,  столь разные постройки сохраняли объединяющее чувство стиля. Выросший за краткий срок (по меркам социальной жизни) моего «отсутствия» в городе, микрорайон с его строениями имел вид,   больше походящий на красочные иллюстрации, проекции  какого-нибудь продвинутого архитектурного портала или сошедшего со страниц глянцевого журнала, чем  реальный.

У некоторых,  самых интересных зданий  я останавливался, складывал ладони и, стоя поодаль, любовался их непривычным заезженному глазу цвето-архитектурными решениями и угадываемым, но скрытыми от постороннего взгляда  заборами, внутренними «мирками» опоясывающих домики садов. Вдруг, любуясь одним из таких домиков, я краем глаза заметил, как из ворот одного прилежащего садика выехала ярко-красная спортивная машина. Садик привлекал  внимание также необычной растительностью. Плотными, правильной геометрии формами объемных кустов самшита в кадушках и необычными крупнолистными экзотическими растениями с причудливой комбинацией листьев, с прожилками, как у оранжерейного кротона красных, желтых и темно-пурпурных цветов. Кусты опоясывали две воздушные постройки: одну бледно-голубого цвета, как видно бывшей жилым, трехэтажным домиком. Также решенным с ним в единой «струе» одноэтажным флигельком, светло-желтого цвета, крытого черепичной крышей, соответствующего узора. Ансамбль дополняла ажурная, «проволочная» беседка.

Машина была тем самым  знакомым профессорским «Porsche», который  видел я намедни невдалеке от школы. Узнал я авто по номерам – сейчас же машины такой марки и окраса встречаются везде, даже, как видно, и  в нашем захолустном городке, отнюдь нередко, чтобы быть узнаваемыми.

Хотя я стоял достаточно далеко от проезжей части широкой дороги  никак не мог помешать проезду машины, но из нее меня все-таки приметили. Машина, повернув, вырулила на проезжую часть, притормозила и резко стала, как вкопанная. Я знал, что автомобиль принадлежит профессору клиники, где я «лежал» уже четыре гола с «глубоким и необратимым психическим расстройством»,  когда понял, что «разоблачен – сделал шаг навстречу ее невидимому пассажиру, заулыбался тому, сам  ничего не видя из-за особой дымчатости тонированных стекол. Я ждал, что профессор (если это был он!) хотя бы выглянет или помашет мне рукой из бокового окна, но – нет…

 Мне от такого  «приема» стало  не по себе: даже очень неловко от столь неожиданной реакции (вернее,  ее полного отсутствия) – это точно была  его машина: я не мог ошибиться (не угнали же ее ненароком). Но, в конце концов, каждый из нас может реагировать на неожиданную встречу по-своему – сегодня к тому, же был нерабочий день:  профессору, наверное, могло и не нравится, что какой-то «псих» с его работы лишний раз «обязывает» его реагировать на невольное приветствие. Но реакция на мое послание все-таки последовала и была довольно странной…

Машина мгновенно развернулась и быстро сорвалась с места, в противоположную сторону. Я точно успел заметить в боковое окно, что за рулем  быстро отъезжавшей машины был…  не профессор, а очень знакомая  дама в белой кепке-панамке и темных очках…

Вот такая встреча предваряла  мысли о характеристиках человеческого голоса и о любви Юлы к кепкам, я отхожу прочь от дверей физкабинета. Это, на самом деле не голос «физички» (сейчас же в школе нет занятий) – а, просто, отголосок, встрявший откуда-то… хотя бы из виртуальной модели (подобная подмена понятий стала  не редкостью в последнее время). Я объяснял это так: атрибуты прежде знакомой мне личности, воспроизводились и продолжали существовать в  мозгу независимо, сами по себе. Проходя мимо двери я, так и не заглянув в нее, я прошел дальше по коридору, вот и боковая лестница, ведущая наверх к кабинетам (когда-то раньше не употреблялось это заимствованное слово – мы привыкаем, а просто говорилось к «классам») третьего этажа,  язык «принял» это заимствованное, более емкое, универсальное слово и ассимилировал его.

Да, когда-то, мне помнится, на стенках этого лестничного пролета висели плакаты с лозунгами-призывами очередной  идеологической компании, сейчас же плакаты были без всякой идеологической подоплеки, так просто красочные картинки, утрированно поясняющие некоторые тонкости правил дорожного движения.

Подымаюсь по широкой боковой лестнице с коваными обрешетками и фигурными перилами наверх до последней площадки, что на третьем этаже. Место это укромное: здесь всегда были свалены в «кучу» старые лавки и ломаные стулья из классов-кабинетов (как  было раньше, так  все и осталось сейчас – мало, что поменялось). Лестница, с противоположной стороны коридора, была более «ходовой» -  на втором этаже с другой стороны находилась (и сейчас все еще находилась вплоть  до сноса здания) «учительская» (внутренняя планировка, также как и внешняя почти не поменялась).

Это была «рубка» управления жизнью школы – а на эту площадку, помню, взрослеющие ученики, но еще по некоторым меркам среднего школьного возраста, загоняли девчонок, играя с ними  в «зажимки». Так называлась  одна из обоюдно любимейших игр  – везде похожая игра называется по-своему, но сутью от того не менялась. Вряд ли, кто не вспомнит подобных веселых игрищ! Игр поры, когда азарт был по-прежнему игровой, а интерес – совсем иной! Это пора по-детски  взрослых игр – пора не долгая…

Играешь, допустим, в  обычные «салки», которые сами по себе  остались в прошлом и не настолько любимы и увлекательны для взрослеющих организмов, у которых другие интересы. А «зажимки» - коллективная игра в самый раз… Гонишься друг за другом по этажам, друзья по игре перекрывают пути отступа преследуемой девчушке, оставляя ей только один, который вел в тот самый закуток! Девчонка, за которой  бежишь, вроде бы  устала и замедлила свой бег – она дает себя догнать и забивается в самый угол. Затем резко разворачивается к тебе лицом – это уже вызов! В ее улыбающихся и лукаво разверстых глазах дерзкий вопрос: «Ну, что ты можешь со мной сделать?» Если ты достаточно смел и «нагл», то поначалу неловко, легонько подталкиваешь ее – хлопаешь по бокам,  бедрам,  как бы невзначай, задеваешь ее  упругую, налившуюся, не как у тебя, грудь, задерживая руку на податливом бугорке.

Когда пауза получалось слишком долгой и откровенной, вы оба краснели – она после этого бросала тебе хлесткое:

-Дурак! – толкала тебя и растерянно убегала, а ты чувствала себя одновременно и раздавленным клопом и парящим от  удовольствия познания чего-то нового, «на седьмом» небе…

Спускаюсь ниже, с третьего до второго этажа и иду дальше по дощатому коридору  мимо настежь раскрытых дверей одной из классных комнат. Но дощатый пол – это не сам объект, это лишь его «след», того, чем был ранее, когда я еще учился еще в стенах  школы, так сказать, его подстановка…

 Или это всего лишь спрайт  информации: так застрявшие в голове метаданные модели, которых… на деле уже нет, так проявляют себя. Сейчас пол в отличие от старого выстлан, блочным, покрытым матовым лаком паркетом: с простым узором, типа «елочка».

Конечно  нет и того предательского скрипа, заранее оповещающего всех вокруг о твоих осторожных шагах. Я заглянул за дверь – внутри никого: наверное, дверь позабыли запереть или тот, кто был здесь, отлучился ненадолго. Да, точно – вон в подтверждение, на столе  раскрыта книга с красочными иллюстрациями (научились же печатать, а в наши времена полиграфия «хромала», была – полный «отстой»). Меня не тянуло заходить сюда  и я остаюсь в стороне. Хотя, как сейчас, помню, каким было его прошлое, и серию портретов различных «канонизированных» деятелей прошлых эпох, висящих на боковой стенке перед широкими окнами, узнаю. Она сплошь идеологизирована (как и все, что было связано с той наукой, которой ведал  кабинет) – самыми популярными и важными  в истории, как и в других общественных науках были  известные всем тогда тройка «бородачей».

Сейчас  их  уже «не было»: но идеологизированность кабинета  осталась – без нее в этом предмете, «оплотом» которого был данный класс, невозможно. Да, правильно – это  кабинет истории и обществоведения. Может, значительные перемены происшедшие здесь, как ни в каком другом кабинете заставили мою модель «замолчать» - занятая анализом ситуации, она никак не реагировала: никаких эмоциональных воспоминаний на данный момент, связанных с кабинетом у меня не возникало.

Хотя, это не справедливо – я же помнил, как я с компанией  более взрослых друзей «нагружался» (были, однако, времена)   в этом кабинете, подперев дверь изнутри черенком швабры-лентяйки, прячась от взглядов посторонних. Это была последняя компания, в которую я был вхож. Она – по именам и фамилиям ее участников была еще та, вся  «историческая». В ней были и веселый, коренастый Александр Матросов и длинный, флегматичный Павка Корчагин и «шустрик» Афона, всегда коротко стриженный под «зэка» (хотя, такого исторического персонажа я  не знал –  был такой, но скорее, персонажем кинематографическим). Компания сложилась, не хулиганская: с «перьями», да обрезами – просто по духу она была шебутная, а, в общем, это была компания  никого и ничего не боявшихся ребят.

С Афоней я познакомился еще раньше – он жил по соседству с домом Ивана Ляхова, а Иван Ляхов  – Герой Советского Союза, командир боевого танка. Он погиб во время войны в битве при Курской дуге, в которой его танк был подбит и сгорел, как факел, напитанный соляром, но собой загородил проход меж двух холмов, образовав узкое место для прохода  армады вражеской техники.

Когда-то пионерской дружине нашей школы (пионерия, тот же  «бойскаутизм» на иностранный манер, была жива,  тот организм был не менее жизнеспособен и полезен, чем разные скауты) поручили взять «шефство» и помогать по жизни его одиноким, престарелым родителям. Мы навещали их по первым воскресеньям каждого месяца и помогали по дому, чем могли.

Это было, в общем-то, невеселое зрелище: дед, отец Ляхова, хотя  бодрился, но возраста был более, чем преклонного (лет семидесяти пяти) – почти все время лежал на своем топчане, застланном разноцветны, засаленным тряпьем. Вставал он редко, когда на то была нужда, подтягиваясь по веревке, привязанной за крепко вбитую в потолок скобу. Бабка же с голубями, помутневшими от возраста и тягот жизни, глазами, подвязанная белоснежным платочком с васильковым узором, выглядела гораздо подвижнее деда – дом держался на ее худеньких плечах.

Обстановка в избе была более, чем скромная: бревенчатые стены ее потемнели от времени – кроме широкой кровати полуподвижного деда, на стенах висела коллекция разных механических часов-«ходиков».  На ходу из них были только одни: с грузиками-шишечками, еще на всю избу громко, с утра до вечера вещал, даренный кем-то приемник, настроенный всегда на волну «Маяка» (тогда FM-диапазон   не был освоен). Мать героя особо тщательно блюла чистоту на тумбочке, стоявшей в углу под своеобразным киотом.

 Где кроме двух раскрашенных фотографий святых, на светлом рушнике стоял рядом с простой деревянной иконой большой портрет ее сына (видно, кем-то увеличенный с нечеткой книжной фотографии). Напротив иконы стояла начищенная до блеска латунная лампадка. Несмотря, на царствующую в остальном по избе немощь – на этой тумбочке всегда был полный порядок, да и старики сами, глядя на нее, приободрялись:  шутили, улыбались и стыдливо отнекивались, когда их спрашивали,  чтобы еще им такого сделать. Наши шефские обязанности состояли из того, чтобы следить за количеством наколотых дров. И то, в помещении было сыровато – без топки не обойтись: старики по вечерам топили даже жарким летом; натаскать воды (водопровода в избе не было); сходить, если надо, за сахаром, чаем, хлебом – прибрать в избе: подмести и вымыть полы.

Во время одного такого посещения своих «подшефных», я и встретился с Афоней – он по-соседски одолжил «оселок», чтобы немного подправить дедовский притупившийся топор-колун для заготовки дров из больших «чушек», сваленных во дворе – так мы и познакомились. Потом же один раз, позднее они (ребята этой компании) меня  здорово выручили, так мы  сдружились…

 

 

 

 

 

                                                                          Суд

 

«Каждый должен найти свой собственный ритуал. Ритуал нужен просто для того, чтобы расслабиться и ждать. А когда вы расслаблены и ждете, что-то случается; как сон, Бог приходит к вам, как любовь. Бог приходит к вам. Вы не сможете вызвать это по собственной воле, вы не сможете это принудить»

Почему-то, когда я отошел от кабинета «истории и обществоведения» - мне захотелось вновь продолжения  нелепой и страшной истории про Зою (я  много думал о ней, но этого никогда не хватает). Я  хотел поведать ее историю как можно большему числу людей – может, таково было ей начертанное где-то на скрижалях  предопределение! Я представлял, что так, «сопереживая» ее  краткую жизнь, можно хоть чем-то помочь ее душе «дожить»   остававшиеся пустыми события  жизни (как зияющая пустотой соответствующая  метка-флаг) – они создателем и вдохновителем мироздания отведены для нее. По-моему, так я мог чувствовать незнакомый пульс  жизни  (что же есть, если это не так,  пресловутый «конец» непрерывных вещей в бесконечной жизни) и мог «оттолкнуться» от ее души в  будущее… Вся наша жизнь построена из таких взаимодействий – она иначе есть совокупность сплошных обрывочных чьих-то «недочувствованных» переживаний!

 Мне хотелось живыми воспоминаниями сделать «работу», чтобы помочь ей (вернее, ее  проекции, если таковые сущие) освободиться, подсобить «неживому» индивиду,    оставшемуся  от нее в   моем мысленном пространстве.  «Вытеснить» его  оттуда, где он мог «застрять».

Такая сложная теория, но если что-то отсутствует в жизни, то это можно воссоздать в голове и жить с этим! Проблема  была в том, что время ее жизни  завершено – это лишь  фантасмагорическая, фантомная боль, которая  как своя  не давала покоя (зачем мне она?) и кто я ей, дано ли мне ее  позабыть, и смогу ли  я что-нибудь  с собой поделать?

Оперативно, ранней весной, пока не спали зимние ночные морозы, Якобца после свершенного злодеяния судили в райцентре выездным заседанием народного суда (отрыжка печально «знаменитой», выносящей  вердикт тройки).

Процесс выдался тяжелым и, поначалу, из-за особо нагнетаемой обстановки вкруг дела  планировался закрытым. Но народу собралось так много,  что районное руководство, вовремя спохватившись, связалось с городским и переиграло.  Все равно происходящее на нем невозможно было  утаить от гудящей, как рой, вечно недовольной «общественности». Она жаждала всего-то справедливости и чувства неминуемого возмездия (за сим, собственно,  и существует суд), но несла в своих недрах дополнительный негативный заряд от общего скотства жизни, готовый вот-вот, неожиданно, разорваться в случае «неосторожного»  решения. Поэтому толпе необходимо было сначала «потрафить», т. Е., пойти у нее «на поводу», а затем процесс можно было осторожно спускать «на тормозах».

Такова была наработанная годами схема действий судопроизводственной  системы (конечно, руководимой сверху), если действовать иначе, то слишком велик был бы резонанс от процесса по всей округе.

Сразу отметим, что рябому братцу Юлии так и не удалось осуществить задуманного акта мести, хотя все ожидали только с его стороны «праведного» возмездия. Нет, он все же сдержал данное слово: и стрелял в направлении Якобца, заключенного на время заседаний в специальную клеть, из обреза, пытаясь «кончить» того – в чем он прилюдно клялся перед честными людьми на похоронах Зои. Обрез шестнадцатого калибра он изготовил сам, обычным кустарным способом: подпилив ножовкой ствол своего охотничьего ружья, из которого бил по весне рябчиков, под самое цевье и замотал остатки приклада синей изоляционной лентой. Ему удалось  каким-то образом, пряча обрез в широком рукаве демисезонной куртки, пронести его на заключительное заседание суда, когда оглашался окончательный приговор по делу.

 Однако, стреляя, он не попал по цели – промахнулся! Наделал лишь  оглушительного грохота, чем вызвал только вопли да взвизги перепуганных женщин и много, много дыма в зале от не вполне сухого пороха заряда забитого в патроны старательно им с вечера. До клети с Якобцем собственно было от его места не так и далеко, но взять себя  в руки, изготовиться как надо – ловчее прицелиться, хладнокровия Зоиному братцу, не хватило. Такой возможности, практически, у него  не было! Ружье, как видно, повело в сторону – он и промазал…

В итоге, того, что народ так ожидал от  «мстителя», увы,                                                                                                                                                                                        не состоялось! Только он  себе навредил: «загремел» под новое, уголовное разбирательство – обрез у него  быстро и незаметно конфисковали, словно его и не было. «Следаки», а затем и работники прокуратуры, понимая  мотивы неожиданной пальбы в зале суда, оперативно провели доследование и дознание нового возникшего дела,  таким образом, чтобы «народного мстителя» удалось легко «отмазать» от возможных обвинений,  впрочем, братцу Зои была глубоко  безразлична вся эта «возня»…

 Слушания в суде сразу после этого инцидента с пальбой быстро закрыли   и надо сказать, весьма вовремя – у дома культуры, где они проходили, народ почему-то продолжал все прибывать и прибывать: некоторые были даже кем-то специально доставлены из дальних селений на транспорте. Сбиралась весьма взрывоопасная в неуправляемости толпа – районному  и городскому начальствам незамедлительно было доложено и тем, в свою очередь, надо было  реагировать.

Сразу в соответствующих кабинетах раздались телефонные звонки, откуда надо… Были отданы ясные распоряжения: у дома культуры и других важных объектов выставили сразу по дополнительному дежурному наряду – были мобилизованы все, даже находившиеся в очередных отпусках сотрудники, вызвали экстренно  членов добровольных народных дружин этого и соседнего районов. А люди, тем не менее, продолжали прибывать: сбираться стихийно группками, и разгорячено, что-то обсуждать, впрочем, совсем иное, не помня даже для чего они здесь – из-за чего разгорелся весь сыр бор. Затем начали множиться и поползли разные нелепые слухи…

Еще бы, люди собирались толпой! Она росла, росла и постепенно «вскипала» – т.е., жила своей жизнью. Грозясь, выросши, растерять хотя бы начальную управляемость! Впрочем, накал тлеющих страстей был ловко сбит традиционным способом: еще с доисторических времен известна мудрость, что народ всегда жаждет хлеба и зрелищ! Эта непреложная истина в иной общественной формации несколько видоизменилась: народ сейчас больше жаждал… «вина» и зрелищ.

В соответствующих должностных кабинетах «гудело» как в ульях – среди заседавших в них шла напряженная «работа» умов, проверялась слаженность действий всех управляющих звеньев аппарата. По особой команде, загодя, еще в рабочее время  в двух (явный нонсенс!), сос0едних с домом культуры, в общем-то, не предназначенных для этого точках была открыта торговля бывшими в райцентре в наличии и подвезенными извне запасами дешевого вина и водки. К нараставшим толпам людей, выпровоженных дополнительно из зала заседаний и очутившихся перед проходами с военизированной охраной, в глубинах душ, возмущенных сиим фактом, зрело возмущение.

К этим людям были подосланы опять  специальные провокаторы, но это были уже «нашенские» люди, которые действовали уже конструктивно. Они «вбрасывали» в среды  набирающих самостийность масс, неожиданную весть о том, что недалеко отсюда, за углом в магазин завезено море «винища» и водки! Что там уже ими вовсю торгуют! Хотя люди были  весьма удивлены сиим фактом, но в жизни чего не случается: толпа, составленные из обычных людей, повинуясь инстинкту, начали быстро дробиться на троицы. Те стали, в свою очередь, сразу «шманать» по своим карманам, вдруг там что-то случайно залежалось -  да соображать. Многие из собравшихся, еще помнили, что к чему и явно были недовольны мягкостью намечающегося приговора, тем, как несправедливо, даже неучтиво с народным мнением в их лице, обошлись! Но их недовольство постепенно угасало и уступало место другой потребности, даже  страсти. Возможность  ее  легкого удовлетворения была такой близкой (имей ты на кармане всего-то пару «рябчиков»)…

А о главном – приговоре некоему Якобцу, кто-то все же  не забыл, но то были не те, опасные и готовые все крушить и ломать в недовольстве, разгоряченные головы. Среди них, если такое и возможно было, то только когда они были волей обстоятельств объединены в толпу, живущую по своим законам! Но ее (к общей радости всех, в первую очередь, ответственных работников), почти не осталось – она давно растворилась, разбрелась по «горячим» тройкам.

Подсудимому   дали тогда… восемь лет, и как бы то не казалось мягким наказанием – оно было назначено по максимуму  предусмотренной шкалы: причем, пять, из них он должен провести на вольном поселении (на «химии»). Такая мягкость приговора была обусловлена законом, вернее, следующими факторами.

Во-первых, на момент свершения преступления, Якобец  был совершеннолетним, пусть  уже  и слыл рецидивистом. Жил он один-одинешенек с больной матерью, у которой (и это стало важной зацепкой для адвокатуры) была инвалидность по общему заболеванию. И хотя свои решения суд принимал под строгим партийным кураторством, тем не менее, он все решил, как ему было положено. Он осуществил свою разностороннюю и сбалансированную миссию по  неизбежности наказания и гуманности. Жизнь, тем временем, продолжалась: бежала вперед, но  без оригинального штриха в своей относительной системе ценностей по имени Зоя…

Еще одно воспоминание у меня было связано с описанными событиями – оно ворвалось в мой мир, полыхнувши в нем   мощно. Изначально его горение было ярко, бело-желтым пламенем – затем же угасло  на фоне черного космоса, меченое флагами наивысшего приоритета. Но что  за едва слышимый щелчок раздался  вместе с сигналом совпадения кластеров считываемой информации при загрузке обоих «фильмов».

Оказывается, дело здесь было в совпадении «флагонесущих» областей обоих последовательностей: независимо от импульсов первого воспоминания была извлечена из памяти и поставлена в стек на очередь еще и другая, логически связанная с ней. Это свидетельствовало о том, что наша встреча с Якобцем не кончалась первой историей и оказалась не последней – она повторилась.

Дело в том, что еще раз она состоялась позже, через семь лет недалеко от поселка Приполярный августовским поздним вечером и если бы я  тогда был «вооружен»  моделью, то наверняка, знал бы, как себя правильно вести в данной ситуации.

Я с ребятами возвращался с рабочего объекта – куста нефтеносных скважин пермско-карбонового месторождения № 239, находившихся в двадцати с гаком километрах от лагеря и не в первый раз за последние, дышащие августовским теплом деньки пешедралом. Все потому, что  начальство не обеспечило нас, своих сезонных рабочих стабильным автотранспортом. Возвращались мы поздно,  после десяти -  в это время в Коми в то время года стояла кромешная тьма, было совсем не  весело, как  недавно, в ясные деньки  начала июля. Нас шло уже не шесть человек, как было в начале – а оставалось вместе с Николенькой только двое:  остальных ребят подобрали безотказные «попутки» (когда бензин «дармовой» – неписаные правила рабочего братства действуют безотказно!). На попутные машины была вся наша надежда, что сегодня часов хотя бы в одиннадцать  удастся отужинать чем-нибудь «горячим».

Мы брели понуро вдоль трассы, укатанной грунтовке (оттого, что чувствовали, что скоро, вместе с постоянными дождями, дорога обязательно размякнет и станет  непроходимой – жизнь наша существенно усложнится), пока же слышался рядом в темноте раздающийся скрежет Николенькиных зубов. Он так скрипел ими всегда, когда что-нибудь себе сладостно представлял…  

Сейчас же он явно видел себя, выступающим на итоговом собрании по распределению зарплат (скоро же конец месяца) с обличительной речью, в которой без тормозов костерил все начальство и призывал-таки благородное собрание «срезать» им итоговую зарплату. Тут, как раз и послышался звук колес тормозящей машины – то притормозил проезжавший мимо один из последних, следующих порожняком, Урал-ов – лесовозов. Мы с Николенькой быстро забрались в кабину: она была не такой уж  пустой, какой казалась поначалу. Но это  не наша забота: все равно  мы-то влезем, если уж сам  «водила» остановился – мы  едем!

Едва мы с Николенькой кое-как  «утрамбовались», как «водилу» опять тормознули два типа в серых ватных телогрейках. Они самоуверенно перегородили проезжую часть (таких здесь не любят), но «водила» вынужденно стал. Он высунулся и стал недовольно объяснять обросшим щетиной типам, что они не правы – он и так уже полон под самую «завязку». Но, зная, что он -  самый последний из проезжавших, уступил…

Пока водитель судил, да рядил с тормознувшими его типами, я из своего закутка все пристальнее вглядывался в одно из небритых лиц – я увидел  знакомые донельзя, холодные, сверкнувшие на мгновение  стальными «заточками» из темноты безжизненные глаза. Хотя их не было четко заметно,  я наверняка узнал их, расширившиеся  от недостатка света   внутреннего освещения кабины, зрачки, которые, тем не менее, все равно  сужались по мере поступления негативной для их обладателя информации.

Несмотря на отросшую бородку, и груз прошедших лет, в памяти моей четко осел этот,  не признающий ничего, кроме своего ущемленного эго  тип лица. Я выкарабкался из своего убежища по «головам» других пассажиров из-за водительского сиденья наружу и «потащил» за собой ничего не понимающего Николеньку, протестующего и съевшего от скрежета «добрую половину» своих зубов.

-  Все в порядке – мы вот с Колей доедем сзади на платформе: там воздух свежее…

Сужение глаз, так и не достигшее своего апогея, той катастрофической степени, приостановилось – ситуация была разряжена. Якобец же, конечно, тоже узнал меня –  чего я постарался не выказывать  своим поведением. Он остался прежним. Оставшуюся часть пути до лагеря мы кое-как с ужасно недовольным Николенькой, провели под выстуживающими порывами встречного ветра и под угрозой опасно раскачивающегося массивного железного крепежного кронштейна смахнуть нас с платформы. Когда водитель наконец-то притормозил,  мы спрыгнули против жилых балков-вагончиков, то еще долго, пока шли домой, автоматически подпрыгивали на ходу: наши скрюченные ноги неадекватно управлялись командами мозга. Мы так и шли, нескоординировано и нелепо подпрыгивая.

- Ну, объясни мне наконец, ради чего я принял безропотно все эти лишения по твоей милости.  А, вдруг, как мне ужасно надуло голову – того и гляди: разовьется менингит! – орал неестественно громко, сбивающимся в такт своим подпрыгиваниям Николенька.

- Поверь, Коля – один из тех бородатых мужиков, что нас тормознули,  очень страшный человек…  моих воспоминаний.

Этого объяснения хватило Николеньке, чтобы все понять и успокоиться…

На этом лента воспоминаний обрывалась – ровно так, как это было в аналоговом кинотеатре при обрыве пленки: появилось разрастающееся овальное пятно с коричневыми краями при внезапно возникшей поломке в проекционном аппарате: остался совершенно пустой светлый экран…

 

 

Невспаханное поле

 

«Дышите медленно и глубоко, чтобы это представить. Это – женская энергия. Она вас размягчит, сделает восприимчивыми, она вас успокоит и даст вам отдых. Делайте это очень медленно и, так как вы выходите из сна у вас будет очень глубокое и медленное дыхание, так как тело отдохнуло, оно расслаблено. Другое наилучшее время – когда вы ложитесь спать ночью. Ложитесь в постель и на несколько минут расслабьтесь. Когда вы начинаете чувствовать, что вы на грани между сном и бодрствованием, как раз посередине, начинайте упражнение опять»

От кабинета истории по второму этажу направо я продолжил  путешествие мимо кабинетов до самой учительской по коридору, не обращая внимания на дотошный «скрип» дощатого пола,  нарушающего емкую тишину (тем более:  ни скрипа, ни самого дощатого пола наяву  не было).  Я медленно шел, прислушиваясь к шагам, мимо разверстых  входов в иной мир   или спрятанными за крашенными белым  дверьми классов,  задерживался против каждого из них – что-то вспоминал и записывал в свой био блокнот, иногда же, для уточнения чего-то, заглядывал вовнутрь класса и проходил к следующему. С каждой комнатой по коридору были связаны определенные воспоминания, что вызывало непосредственный отклик  модели.

Вот сюда-то я непременно зайду – это  угловой кабинет «Химии». Рядом с выложенными кафельной плиткой стенами пристроена к нему лаборатория-хранилище с «вытяжкой»,  прозрачными стеллажами и высокими шкафами. За их дверцами в колбах темного стекла в керосине или других инертных растворах покоились реактивы-ингредиенты для различных демонстрационных реакций.

Заведовала лабораторией когда-то некрасивая девушка с «заячьей» губой – двери лаборатории  на лето, были наглухо заперты… Кабинет «Химии» - моя последняя «классная комната» в школе (я тогда учился в старших классах). Сейчас  же по нему одиноко «гулял ветер», вызывая легкое колыхание тяжелых портьер, занавешивающих окна  - кабинет, в отличие от лаборатории, был пуст и отперт. Здесь, собственно, ничего ценного, кроме предметов обычного интерьера  не было. Здесь царили чистота, покой – еще жила «память»: много, много разных воспоминаний…

 Вот, например, здесь, за четвертым столом в первом ряду, слева от окна мы сидели вдвоем с Жекой (я принципиально не садился никогда с девчонками – ни к чему было для меня такое «слюнтяйство») и это переросло позже в привычку. Осторожно опускаюсь на «свое» коронное место, еле размещая под невысоким столом сложенные  гибкими гофрированными шлангами колени.

Она… сидела  в соседнем ряду, также как и я, за четвертым столом. Я разворачивался к ней, клал голову на руки и мог без конца смотреть на нее – мне стало важным видеть ее и открывать в ней снова каждую черточку ее знакомого, но вновь открытого для себя лица, каждое его мгновенное динамическое преобразование. Учителя были, надо сказать, весьма тактичны и старались ничего  (из того, что было предназначено не для них) не замечать  - они относились к тому, что со мной творится с пониманием, и были  растеряны… А вот моя же влюбленность стала совсем нетактичной и откровенной как вывеска, очевидной как рекламное объявление – конечно, учителя и тогда меня не реже остальных подымали и спрашивали о чем-то по своим предметам.

Я отвечал  - мне удавалось это делать  впопад, но мне казалось,  то, о чем меня спрашивали, вовсе не важно, все то, о чем они хотели узнать  от меня, заставляя так меня думать – они не раз  слышали  раньше, от других, но  я должен был понять  их: у меня нет возможностей для Replay.

 Может, для них это была  игра, в которую они играли по установленным правилам и, как мне казалось, не очень важная…  Я ошибался и не понимал, что таково дело их жизни, профессия… Такая  «назойливость» раздражала меня: я не сознавал тогда, истинную цену слова «надо». Дерзил им (почем зря и не к месту) или преднамеренно городил несусветную «чушь», зарабатывая тем самым необязательные «пары» по истории, литературе или геометрии (кстати, по любимым мной предметам). Это мне неприятно аукнулось позже, при закрытии полугодия в девятом и получении итогового аттестата зрелости…

А я любил Зину (я просто «запал» на нее). Мне казалось, что безответно, по подростковому не продуктивно, бесцельно, безумно до слез – какие еще эпитеты! Весь девятый класс – после ее родители переехали куда-то по служебной надобности и она, конечно, с ними (уф, многие тогда вздохнули облегченно). Видеться нам стало не возможно. Мы переписывались взамен с ней (с моей Зинкой!) активно: «вдогонку» целый год.  Но реальности-то нам никак было не догнать: это длилось половину девятого и весь десятый – я же «взялся» за ум, усиленно «грыз» гранит наук, наверстывал  упущенное.

Что было, то было: многого назад не вернуть! Я «перегорел»,  мы с ней поступили случайно в один и тот же институт, где однажды встретились  на студенческой вечеринке.  Вышло так, что я провожал ее  домой. Мы оба были немного выпившие и всю дорогу, перебивая друг друга, спорили азартно,  какая любовь важнее для становления человека как  личности: любовь физическая, либо платоническая.

 Нам тогда, по наивности и от незнания  казалось, что это два  нетождественных, различных понятия, но нет – любовь  одна, если она есть это два оборота одной   монеты. Мы так ни до чего тогда не договорились – когда же присели,  устав от  долгих споров  на  лавочку в полутемной, «студенческой» аллее, то сразу пришли к «консенсусу». Я жадно покрывал ее лицо поцелуями, ощущая под руками гибкость ее по-особому устроенного женского стана, упругость и  податливость молодой груди -  ощущал ее нежную шею, холодные коленки. Я был одурманен, но  не вином – боже мой, это  была Зинка: бывшая такой недоступной и всегда святой для меня! В тот момент я был жесток по отношению к ней – я сам, не ощущая того… мстил ей, упивался за обиды прошлого. А, может, я это  додумал позже. Она то отстранялась, то неловко помогала мне, подставляя лицо под  безумные, «голодные» поцелуи и горячо шептала:

«Не вини меня…  Я  неправильно веду себя, но пойми и ты меня – я же баба! Простая баба, которая хочет счастья, любви, ласки»

Но я не мог понять  ее тогда, впрочем, как не понял бы и потом, еще не насытившийся плотью, недаром же говорится, что мужики до определенного возраста, по сути – порядочные «говнюки»! Что ими управляет, отнюдь, не головной мозг, ответственный за те или иные поведенческие реакции, а мешочек  плоти, которому только и суждено болтаться, только между ног. Тогда мне казалось, что многое у нас будет еще впереди и что же – где была правда? Дальше удовлетворения, в большинстве случаев, своего эгоизма, однообразных прихотей дело не идет…

Я не стал дальше добиваться от нее никаких встреч – все хватит! Хотя бы память должна оставаться незамутненной сильными желаниями! Хорошо, что я это осознал тогда каким-то: передо мной была совсем не та Зинка, чистая и непорочная, а  другая незнакомая девчонка,  превратившаяся в женщину из плоти и крови (хотя у меня не было никаких оснований упрекать ту, иную Зинку в какой-то нечистоте или порочности). Мы с ней изредка встречались, как «закадычные» друзья, тепло приветствовали друг друга, говорили о житье-бытье – но никогда  не подходили настолько близко друг к другу.

Иначе, если бы, это произошло – это было бы сродни… «инцесту» с собственной «памятью». Зинаида, конечно, потом вышла за кого-то замуж, образовав первую семью, а затем и вторую, насколько я слышал опять неудачно, а, затем, сразу  третью – все это за два года. Сплошные пробы и эксперименты. Ну а та Зинка, моя навсегда останется в моей  модели такой же девочкой в белом, накрахмаленном фартучке и задорных, огромных  белых бантах, с розовыми щечками, какой я впервые ее увидал ее на школьной «линейке» первого сентября…. Хорошо, что я сумел тогда не замутить ее светлого образа! Напоминанием о нем, отголоском всегда будут перевязанные  тесемкой, писаные ей старательным почерком многие письма – может, мои тоже сохранились при ней.  Я познавший и приобретения, а также горькие потери, ставший дюже сентиментальным, редко их перечитываю и… плачу.

Я встал  с места, прошелся вдоль ряда столов, и вдруг понял, что не смогу просто так выйти отсюда, не отдав хотя бы мысленно дань памяти ребятам, которых уже нет с нами, но они будут живы виртуально. В моей модели – мы, на время задержавшиеся еще здесь, получается, что доживаем за себя и за них – пусть они не совершали подвигов, но они, не менее  достойны быть упомянутыми в «модели». Потому что мы просто функционировали некоторое время параллельно!

Они все в моей голове: вон за тем столом сидит  открытый, с душой, нараспашку – парень с водянистыми глазами и «водяным» прозвищем:  Карась. Через стол в другом ряду улыбается юркий, рыжий и говорливый Брита, старшая, наверное, растолстевшая, но навсегда юная для меня его сестренка – парикмахер.

Она стригла бесплатно наши  «патлатые», как его закадычных друзей, головы. Но мы-то ее уговаривали взять наши «грошики», которые складывались из денег, выделяемых родителями на карманные расходы – для нее любая заработанная копеечка была трудовой и имела свой  вес.

Их обоих, Бриты с Карасем, давно нет в живых. Жизнь вычеркнула и их, вырвала из наших рядов по-взрослому, не церемонясь, грубо – из моей же «модели»  не смогла. Так они там и «живут» дружно подстановками: им обоим нашлось  место, каждому свое. Да, они живут, пусть хотя бы «виртуально»: Брита, с рыжим ежиком непослушных волос и рассудительный Карась…

Так же нет в живых и другого паренька: Тризно Юры – с ним никто тогда близко не дружил. Он, вообще, держался как-то особняком, был всегда тихим, высоким и нескладным, как бразильский кухонный нож. Он стал для меня примером, как надо самовольно уходить из жизни, если то, что творится в ней не для тебя. Все мы, неизбежно приспосабливающиеся к ее коду – нигде его не принимали  за своего, а для «модели» он и таким сгодился…

Увы, в жизни он не смог стать пригодным для чего то, как допустим, его с хитрецой подвижной младший брат –  Юру все-таки нашла его…  петля. Как же мы постоянно меняемся – мой всегдашний друг тихий и скромный Жека, одновременно бывший соседом по парте,  дважды (насколько я знал, а знал я, конечно, далеко не все) уже успел жениться, и оба раза неудачно (тоже «экспериментатор» - вот, вам явный кризис института семьи!). Оба раза развелся, продолжает спиваться безнадежно (эх, а разве он таким был!). Он да молчаливый, вечно суровый Миня, отрастивший бородищу лопатой (работавший где-то на стройке водителем КамАЗа), да я – вот и все, кто остался из ребят  нашего, теперь только виртуального  по составу класса…

 Обыкновенный был класс, как класс, и мы обыкновенные. Отметки же о наших судьбах помешаются в одной малой ячейке общей модели памяти, функционирующий по алгоритму,  расшифровать  который, чтобы его сымитировать мне пока  так и не удалось! Особенно, когда дело усложняется, когда много пустых флагов, утроенной длины… Зачем же мне это знание, которого я хочу, но за которое не могу все-таки ухватиться!

Модель моделью – с одной стороны действительно «да». Но жизнь куда  логичнее  и богаче нашего абстрактного знания – оно  только показывает  одно и то же. Я думая так и мне казалось, что я заблуждался. Единственное, что навсегда остается неповторимым и необыкновенным – это  не синтезированная «модель», а то, что нас   необратимо старит, наша жизнь! В которой мы с первых шагов были такими юными и правильными, что   она, вся   жизнь, которая   была впереди, оказалась невспаханным полем.

Я в чувствах, вышел из здания и пошел, куда глаза глядят – мне срочно требовалось переключить на что-нибудь другое, свой мыслительный аппарат: может, я по-настоящему схожу с ума: нельзя так глубоко и надолго «залезать»   в свою память. Но  оставались по плану  необследованным еще третий этаж и один эксперимент, но это – потом, все потом! А сейчас: только отдых…

 Я шел по лесной тропинке к остановке и жадно медитировал. Отбрасывал от себя как груды скопившегося мусора, завалы ненужных мыслей, чтобы они ненароком не погребли меня под собой! Навстречу мне шли, минуя деревянный неширокий мосток, двое: женщина с ребенком. Они кто: реальные люди или чьи-либо виртуальные проекции? Ее, положим, я узнал, когда они подошли поближе – это была Жекина  сестра из рентген кабинета, худенькая и вечно уставшая. А ребенок тот был, вообще, странным – он не шел, а перекатывался по тропинке. Но если то были живые люди, а не их голограммы, тогда почему меня всегда преследуют только знаковые события?

Когда они поравнялись со мной, я кивнул ей – она ответила знакомыми глазами, но почему-то очень состарившимися, веки вокруг были изборождены канавками неестественно глубоких морщин. Рядом с ней все баловался  ребенок, странный, больше похожий на тюлененка, чем на обычного человеческого детеныша… Я не сразу понял почему он так неестественен – понятно мне стало позже:  рук у него совсем не было, кисти ладоней росли как ласты прямо из плечевого сустава. Он удивительно смахивал…. Лицом на Жеку. Сестра его  меня сразу узнала – она остановилась и попридержала странного неслуха (все дети одинаковые шалуны, а чего было ему комплексовать?) Он чувствовал себя, рядом с тетей пока  равным среди равных. Тем более, что  психически он явно был адекватен. Не то, что я.  Мы, наконец, поздоровалась – она и я:

- А я вас сразу узнала, вы – Женин друг, «фотограф» - правильно?

- Да. А как Женя? Можно ли его повидать?

Она несколько удивилась:

- А вы, что ничего не знаете?..  Он же… скончался… Прошлой зимой…  в чулане – у него сердце остановилось. Вот, остался со мной только его сын – Женя.

- Простите, а вы кто – живой человек или проекция?

В ответ – ничего не последовало. Я понял, что сморозил «несусветную» чушь, от чего нормальных людей берет «оторопь»!

- Да, нет,  ничего –  не надо, не извиняйтесь.  – заметив мой конфуз,   добавила,  - какой-то  у вас, действительно, «долбанутый» был выпуск…

 

 

                                                                          Воркушка

 

«За пятнадцать минут до восхода солнца, когда небо становится светлее, просто ждите и наблюдайте, как ждут возлюбленную: так напряженно, с таким глубоким ожиданием, с такой надеждой и подъемом, молчаливо. И пусть солнце взойдет – продолжайте наблюдать. Нет нужды смотреть; вы можете закрыть глаза. Чувствуйте, что внутри тела одновременно что-то восходит. Когда солнце появляется на горизонте, начинайте чувствовать, что оно совсем рядом с пупком. Оно поднимается там и здесь внутри пупка оно поднимается, медленно поднимается. Там поднимается солнце, а здесь поднимается точка внутреннего света»

Я стал со временем… настоящим «ценителем» женского полу или грубо говоря: просто «п…страдальцем» – может это и  так, а может, вовсе  нет: не мне судить себя, пусть  это сделают другие, мне же за это и так доставалось…

Сейчас же, совсем другое – ах, впрочем, оставим! Я провозгласивший «чистоту»  пред новой своей жизнью: должен  завершить все не доделанное и исполнить   оставшееся. Именно сегодня вечером я все окончательно проясню: профессор вызвал меня, чтобы прослушать  последний отчет и, может,  мы с ним простимся уже навсегда (я понял, что совсем скоро меня выпустят!), но  это лишь надежды – на самом деле, я  «опутан» прочными сетями коварных тайн. Они  скоро падут, и все неясное вскроется ясностью!

 Сам я, в свою очередь, откроюсь перед ним, и  буду требовать от него объяснений, в частности, по поводу последних событий. Я имею в виду недавнюю встречу с известной обоим «особой» в кепке. Интересно, как же она оказалась за рулем его красного «Porsche»  (тем многое прояснится для меня).

В назначенное время, я зашел в кабинет. Он стал, на мой взгляд, значительно ниже и проще (сошла с него  некогда присущая до недавнего времени таинственность),  многое стало в нем гораздо прозаичнее – в основном, что касалось образа его обладателя, да именно, стало все   проще и мрачнее.

На профессора были надеты его большие очки, не те, с круглыми стеклышками как у Леннона, в которых, он еще недавно щеголял по клинике и во время приемов, а рабочие, «стационарные» очки, с другой, не менее изысканной оправой – костяной черепаховой, немного старящие его. Он был, конечно, как всегда чем-то занят – на мгновенье  отвлекся, оценив меня, вошедшего в  кабинет, даже не поздоровался (людям не стоит забывать, что приветствия от Бога) -  продолжил править груду бумаг, кипой лежащих перед ним. Он энергично что-то перечеркивал в исписанных листах, перекладывал их, прочитанные из одной стопки в другую, некоторые  из них отправлял после беглого просмотра ничтоже  сумняшеся  прямо в мусорную корзину, стоящую рядом.

Завершив эту часть работы (зачем же он так – проще же электронная правка: видно, в целях конфиденциальности, а может, из-за особого эстетства), он подравнял, постукивая ладонью каждую из стопок по очереди с торца, разложил их окончательно по папкам и убрал в ящик письменного стола – я молча наблюдал за его деятельностью. Он, завершив манипуляции со стопками и папкам, и  когда  тишина стала несколько неловкой, сказал:

- Ну чего вы еще от меня хотите – неужели, объяснений? Так их не будет… вот (в начале следующей недели) как раз в понедельник здесь вечером соберется наш научный, медицинский совет, в том числе и по вашу душу – там станет все совсем ясно! Эти люди решат окончательно  вашу дальнейшую судьбу: готовы ли вы жить за пределами нашей клиники, либо вас… надо подержать еще, до тех самых пор, пока вы действительно… не свихнетесь, - он с хитрецой подмигнул мне:

 – Да, не бойтесь, вы так – я вас не брошу… на растерзание «научного» совета, что же касается меня лично, то я с первого нашего свидания никогда  не сомневался в вашей адекватности – просто были  вопросы, которые предстояло решить… а, насчет, отрицательности действия пребывания у нас в клинике, то вас вели, достаточно, мягко. Но все равно, «выправленными» отсюда люди  не выходят.  О чем, вы, кстати,  можете сделать вывод по собственным наблюдениям… за собой же – вы старались  держать  меня  в курсе… Чем  очень помогали,  я уверен, что все о своем прошлом, настоящем, и будущем итак  знаете… насколько это дано простому смертному. Вы для были не каким-то особенным, а больше странным, медитирующим пациентом… Не я сюда  вас засадил (как вы думаете), а… просто,  таким образом, сложились обстоятельства. Так что, ведите себя тихо и смирно, чтобы достичь успеха.   – Проговорив сию  длинную и откровенную часть своей речи, он уставился на меня – глаз его, из-за особого угла расположения стекол очков относительно падающего на линзы света  не было видно. Все, что он говорил и его «метода» (так он уж выражался) для меня не стали новшеством – тайны  все еще сохранялись… все равно узнать всего,  мне не было дано.  Поэтому я лишь спросил его:

- А, где же… моя Юла?

Он был готов  к этому вопросу – он хмыкнул и после выдержанной паузы добавил:

- Вашей… Юлы  давно уже нет – а, вы что  разве того не знаете? Отнеситесь тогда к этому, как к извечной, банальной истории… была когда-то для вас Юла, а стала только мне жена: Юлия Станиславовна. Так же иногда случается.  Неужели, вы пишете… расширенное эссе о памяти, где ее сравниваете   с рекой, а сами до сих пор не знаете, что  глупо, просто абсурдно: дважды входить в одно и то же русло.

Недавно  вы  имели честь с моей женой свидеться –  что же из этого вышло: она от неожиданности от такой встречи сбежала и потом чуть не слегла… вот этого-то, как раз и не надо, а что: тайны приоткрылись – вернее, они стали явными!

Да, я понял, что это, действительно, так: Юла с давних пор перестала быть для меня даже иллюзорно  смотрящей  в одном направлении – сейчас же она, окончательно, с ним. Даже больше: ведь это правда, что с ее «легкой подачи» я здесь.  Моя же «модель» – всего лишь эссе: литературный труд!

Все произошло так, как я себе представлял. Хотя до последнего питал надежды… но, чтобы там не было: все мое оставалось при мне  - я опять полон решимости довершить до конца  свой труд, и как один из последних этапов этого, окончить путешествия по школьным коридорам.       Этому  будут посвящены мои последние выходные и соответствующие  мои записи…

Девчонки и мальчишки, юноши и девушки, женщины и мужчины –  хочу обратиться к вам и поведать свое слово: мы всю жизнь ходим разными тропами, но, всегда остаемся в одной связке, рядом! Живем и больше изучаем друг друга, а не то, что мы так нужны друг другу. Проходя мимо, иногда, задерживаемся около друг друга в меру надобности потому, что… (вот парадокс!) нам никак не прожить в одиночестве, порознь.

Мы продолжаем верить почему-то не в конкретных людей, а в некоторые идеализированные «болванки», придуманные нами же «рыбы» - строим взаимоотношения на этой вере, часто ошибаемся, потому что те, в кого  мы верим, на самом деле, совсем не  то, что нам надо. Но мы продолжаем свою слепую веру  в дружку, который где-то рядом, но если прекратим ее, то, несмотря на неизбежное, сопутствующее этой вере легкое жуирование в ранней молодости, нас ожидает непременный крах и одиночество в финале…

Я вспомнил девушку Нину, с которой вместе учился – но я ее всегда, надо сказать, побаивался (ох и бойкая же она была) в юные годы в ее глазах читалось «спелое» и  смелое знание, какого только можно  себе представить. Один раз, возвращаясь вместе по тропке из школы, она попросила многозначительно, так призывающее посмотрев на меня, чтобы я ее фотографировал «ню» – она  согласна мне позировать. Я не выдержал этого взгляда-испытания и не понял  сразу -  на что начал, вполне серьезно, «канючить» ей:

- Ты же знаешь, я не люблю портретную съемку… - но быстро сообразив, что несу «ахинею», спохватившись от сделанной «осечки» добавил, - но для тебя, так уж и быть, сделаю исключение (но было уже поздно – дальнейшее никого уже не волновало).

- Знаешь, мне кажется, что тебе к лицу больше осенняя прохлада с ее разноцветными листьями – может, отложим наше рандеву до осени? Я знаю как раз недалеко одно подходящее место: я просто вижу тебя в его канве улыбающейся с охапкой горящих кленовых листьев!

На что она, в свою очередь, не веря возможности отказа, ответила (с «металлом» в голосе):

- Да это было бы, наверное, здорово… но осенью бывает  свежо, а я – «мерзлячка»: всегда избегаю холода! Может, к тому же, у меня тогда будет совсем другое настроение (но я не врубался  в ситуацию – она почему-то решила продолжить)…

- Ну а, скажи-ка лучше: как я буду выглядеть «под венцом лесной ромашки» (у нас на прошлой неделе были мои любимые ежегодные «есенинские чтения», и она ловко ввернула в ответ авторскую цитату)?

- Но, извини, а разве ромашка уже дошла? Впрочем, что же это я – другие ранние цветы не менее красивы! К тому же (я подхватил ее «игру») … твои веснушки на фоне мелких весенних цветков будут очень даже выигрышны, - загорался я, а осенью-то их, наверное, совсем не заметно… - Да?

- У-гу… - Я сдался – презренные законы самосохранения были  позабыты!

- Вот я считаю,  мы так договоримся: мы повторим обязательно наши сеансы и осенью также – будем искать, и найдем то, что красивее. Конечно, если нам… понравится. – Предложила она, все понимающе провоцирующая улыбка не сходила с ее губ – ей нравилось, что я попал в зависимость от ее слова.

- Конечно! – Обрадовано воскликнул я, думая, что мне  неожиданно «привалила» удаче.

Так мы  договорились, но все  бывает удачно крайне редко,  и «срастается» вообще никогда – вот  «не свезло» и на сей раз. Встреча наша, увы, не состоялась ни сейчас, ни осенью – никогда!

Все дело оказалось, в ее друге – Роме… Он слыл в округе «авторитетным» малым. Всегда раньше, при первой возможности, доставал и третировал меня, грозился однажды мне начистить «нюхальник», но мы до сих пор как-то лоб в лоб пока не сталкивались, а сейчас вот, пришлось…

Назавтра было воскресение, с утра погода выдалась как раз не солнечной – свет был рассеянным, но плотным: что очень было желательно, особенно, для съемок на природе. Я подобрал необходимый тип пленки, захватил на всякий случай «смягчающую» бленду на объектив и скоро  поджидал ее в назначенном месте, но вместо нее явился ее… друг. Он откуда-то что-то приблизительное о нас с Ниной узнал и сразу взвился и ринулся на меня в атаку:

- Слушай, «чмо», я тебя, что еще не  предупреждал? «Отвянь от этой девчонки! Но ты меня не слышишь, на тебе за это  «воркушку». – И он попробовал меня поразить боковым, свингом, наотмашь пытался ударить раскрытой частью кулака в лицо.

Удар был, что и говорить – эффектный, хлесткий, но смазанный, неэффективный. Больше «картинный» – напоказ другим. От неожиданности я выронил сумку с аппаратом и дежурными принадлежностями… Но я крепко стоял на ногах, он же – вывел размашистым движением свое тело из равновесия, перегруппировавши его. Когда, удар не удачно получился у него в первый раз, он сразу попытался повторить его и ударил меня во второй раз, и опять, наотмашь – но уже с другой руки. Я  на сей раз «нырнув», уклонился – его рука просвистела сверху, а тело, следуя за ней по инерции, развернулось – голова с искаженным от злобы лицом подалась вперед (вот это был кадр – поймать бы его,  и выполнить как надо!). Это предел мечтаний любого фотографа – эх, иметь бы, встроенный в глаз объективчик… Мне ничего не оставалось, только  «дуплетом» вмазать ему хорошенько под правый глаз. Тот моментом вспух и побагровел, как сочная слива (вот он еще один, моментальный и прекрасный, в неожиданной естественности, снимок!), а сам же он, обмякши, от сотрясения, свалился назад.

Он был сейчас уязвим, как никогда! Но я не стал его добивать. А у уличной драки свои не писаные законы. Я был по разным причинам не последователен в их соблюдении: не стал добивать его ногами – а он, использовал это и, оклимавшись, подхватил с земли первую, подвернувшуюся под руку, корягу, погнал меня ей прочь! Но он не смог меня  ни разу  зацепить, а, напротив, получил еще разок больной (я думаю) удар пониже спины «с ноги». Но этот удар не был фатальным, а скорее, смешным… Факт остался непреложным: это противостояние было мной, несмотря на неразвитый, локальный успех, проиграно и осталось за Ромой: я же подхватив свою сумку, позорно и быстро ретировался с поля брани…

Впрочем, вечером я все же виделся с Ниной – она виновато прятала любопытствующие и дерзкие одновременно глаза (никогда, ни в жизни, ни  в лучших  театрах, я не видал подобной искусно сыгранной эмоции).

 Мы договорились на вечер с однокашниками навестить на дому одну нашу «училку», которая не на шутку расхворалась (кстати, знакомьтесь,  супруга знакомого вам куратора  школьного фотокружка). Когда  мы были у нее на квартире и любезничали – в дверь отрывисто позвонили. Дверь отворили – говорили через порог, не входя в квартиру из темноты коридора. Быстро зашушукавшись,  мне передали, что это явились… по мою душу.

Я понял кто это. Когда я вышел в полутемный коридор и прикрыл за собой дверь, то разглядел, что в мрачном подъезде, в котором, однако, вкусно с верхней кухоньки пахло только выпеченными шанежками, вдоль лестницы стояло молча, вряд человек восемь разных людей: и всем знакомых Роминых «шестерок», и незнакомых ребят с улицы. Все из них рады были бы видеть мое падение и выпавшему им случаю «попинать»  прохожего ногами вместо спортивного снаряда. Я не представлял ранее, что у меня так много скрытых недоброжелателей!

Но бить сейчас они меня не стали – пролетом ниже стоял в полумраке с сочным темным фингалом под левым глазом Рома (хотя, я удрал недавно с поля «битвы», но у меня не было под глазом прорисовано» сего «произведения»!). Все будущие исполнители,  прежде чем ринуться сворой на меня, «капая» слюной, ожидали  слова-приказа «вожака». Но он вместо ожидаемой команды, произнес нечто иное, указывая пальцем на свой «подбитый» глаз:

- Это тебе будет дорого стоить… три литра «водяры! Сроком… ровно на неделю, до майских праздников, а потом я тебя пригну. Живи пока…

Сейчас с той поры  минули годы – я подошел, как и тогда, глянуть на улицу к одному из торцевых окон – и перед глазами был все тот же школьный плац с тем же как и тогда изумрудно зеленеющим ранней травкой футбольным полем, на котором две группы ребят, все также гоняли белый  футбольный мяч. Я со второго этажа поднялся опять   третий –  там находился класс моих друзей. Я в последний свой школьный год тоже там бывал, превратившись  в высокомерного и «уставшего» от жизни выпускника на специфических занятиях по военной подготовке.

Все, я дошел до самого конца – мое путешествие по коридору третьего этажа перед угловым кабинетом завершилось. Здесь был школьный арсенал – в угловом кабинете за красной мигающей лампочкой и особой сигнализацией хранились по пятку боевых винтовок «ТОЗ-ов»,  пистолетов, да с десяток «калашей», но со сточенными бойками,  столько же очень натуральных муляжей гранат, всякая противохимическая рухлядь, за которую отвечал наш военрук «Лермонтов». А как звучала его настоящая фамилия, никто не знал (а зачем? – пусть какой-нибудь символический «…родько», все равно мы величали его «Лермонтовым» – по такому же имени и отчеству Михаил Юрьевич) или  по кличке – звался, несмотря на  солидный возраст: «двумя горлами – тремя ладонями».

Как в  своей любимой байке, которую  всегда, назидательно из года в год любил поведать новым своим ученикам! Она была о том, как однажды группа пастухов с двумя детьми нашла в лесу незнакомый предмет, оказавшийся запалом противопехотной мины. Так вот сели они в кружок, и стали изучать незнакомый предмет, тыча в него по очереди палочкой – запал возьми, да  и сработай, обошлось, к счастью, без смертей, но в воздух поднялись человеческие органы, в том числе «два горла и три ладони»… С этой важной по его истории, страшилкой, ставшей давно байкой, начинались занятия по начальной военной подготовке у всех его очередных учеников  уже долгие годы. Выслушав ее, ученики, несомненно «проникались» важностью нового предмета и подходили к его изучению максимально серьезно.

Я посмотрел на большие и тяжелые  часы, которые носил по старой привычке. Зачем только они простому человеку в большинстве случаев (только, если вы не работник каких-нибудь специальных среды – где-нибудь  морских или подземных глубин, где не работает электроника – и то, это вопрос лишь времени). Он либо в работе, со всех сторон окруженный электроникой с часами – то либо компьютер, питаемый солнцем, либо он в рекреации, где ему исправно служит заряжаемая с вечера и подпитываемая опять солнцем многочисленная электроника (виде простого телефона).

Мысли мои опять перенесли меня на волнах памяти далеко в те года…

Неделя, отпущенная Ромой, скоро пролетела – за день до праздников, как только прозвенел звонок, члены Роминой «своры» (все тем же составом!) не запамятовали и на большой переменке начали подтягиваться: водки  я не купил, и  надо было держать ответ… Я спускался со второго этажа по основной лестнице и наткнулся на поднимающегося наверх, знакомого мне теоретически Корчагина. Очень хотелось курить – своих сигарет у меня не оказалось, вокруг кроме него никого знакомого – я «осмелился» стрельнуть у Корчагина (старшеклассники нам, более молодым, не давали). Он же дал – дал также прикурить. Пока, остановившись, я от него  прикуривал – он спросил меня, глядя в окно:

- Случайно не знаешь, зачем  Ромина «котла» собирается: гасить, что ли, кого-то будут?

Я ответил ему прямо на его вопрос:

- Да, знаю – точно: меня!

- Тебя? А за что – неужели, за дело?

Я пожал неопределенно плечами, а он недолго соображая, быстро ответил:

– Слушай меня: ты давай спускайся, а я ребят своих подговорю. Ну, что  - «попластаемся»!  -  он, потерев руки, весело подмигнул мне и помчался выше в свой класс.

Я спустился – Рома сразу со своими ребятами насели на меня. Но они  успели только порвать мой клетчатый пиджак, сильно дергая  за грудки – вдруг подоспевшие Корчагин, Матросов, Афоня и иже с ними быстро, без драки, разрешили ситуацию. Я в этот вечер все-таки ставил, но, правда, уже не Роминой, а совсем другой компании… Никто из этих ребят не возражал против того, чтобы я пополнил их ряды. Многому и полезному, и совершенно бесполезному, я у них научился, например, пить водку из граненых стаканов, совершенно без закуси. А, чтобы «приговаривать» целиком весь «флянец» из горла на одном  дыхании (как это мог делать только Корчагин с больной печенью), переливая содержимое бутылки прямо к себе в желудок – этого я так и не освоил: наверное, просто не успел…

 Сейчас на улице стояла жаркая погода – все окна по коридору были растворены, но с улицы через них не заносило никакого движения воздуха, зеленый «пояс» густо опоясывающий здание школы в течение всего дня только хранил тень, не пуская лучи жгучего солнца в окна первого этажа. До второго этажа темно-зеленые листочки кустистых, плотных  посадок еще дотягивались, но до третьего – нет. Видимо, такова была природа откуда-то завезенных, специально для такой защиты зданий от солнца, деревьев. Но с этими деревьями,  вышла такая оказия: они медленно тянулись кверху (и оказались низкорослыми, не выше второго этажа), но зато отлично кустились, образовав со временем сплошной зеленый пояс, который зарастал тем стремительнее, чем чаще и больше по весне садовник (зимний школьный кочегар по совместительству) прореживал их ветви садовыми ножницами.

 

 

                                           «Гений» с костными образованиями

«Жизнь продолжает течь.

Она не ждет.

Но ум думает, и на это уходит время.

Существовать - не нужно никакого времени!

Но думать - время необходимо!

В существовании - никакого времени нет.

Оно появляется только благодаря уму и его умствованию.

Существование существует не во времени, но в ВЕЧНОСТИ».

С утра на улице стояла тревожная в  звонкости погода – было неимоверно душно и жарко, все окна по коридору третьего этажа были распахнуты, но и это не приносило хоть малейшего облегчения. Все равно даже с улицы не навевало  малейшего колыхания воздуха, блестящие листочки зеленого «пояса», густо опоясывающего здание школы, казалось, устав - пожухли. Этот пояс хранил тень в течение  дня, не допуская лучей жгучего солнца, но только в окна первых двух этажей – сегодня   солнце выдалось особенным и экстремальным,  палило нещадно. Обычного затенения, что обеспечивал защитный зеленый «пояс»  было недостаточно – он не справлялся и не приносил желанной свежести.

 Я подошел к торцевому также раскрытому окну (оно было пока с теневой стороны) - здесь воздух также «стоял» - хотя воздух всюду един, думалось, что в тени будет чуть свежее, но желанного,  минимального его движения, и здесь как не было, так и нет! На улице и кругом «парило». Воздух с утра успел раскалиться, и был совсем  недвижен - легким его не хватало (было душно: как бывает перед грозой)!

 Птичье беззаботное чириканье исчезло и сменялось отдельными обрывистыми призывами, доносившимися то снизу от земли, то сверху издалека: стрижи да ласточки – «хозяева» здешнего июльского неба, налетевшие непонятно откуда в таком количестве то прибивались низко к земле, «пикируя» вниз, а затем моментально взмывали ввысь.

По небу:  откуда медленно, откуда быстро –  с севера, и с юга (со всех сторон) наваливаясь, отовсюду перемещались и скучивались в высокую, огромную  башню,  кучевые облака. Они обложили собой все видимое из окна небо…  

По всем известным в природе  обывателю признакам (это, впрочем, ясно  было еще когда я подходил от дальней остановки автобуса к зданию школы) приближалась мощная гроза. Но удивительно -на сей раз  обернулось иначе:  видимо, совокупности очевидных примет ее приближения не подобралось  достаточным числом, а может,  дело было в розовой гряде нехарактерных перистых облаков, плывших высокомерно в холодной синеве с раннего утра высоко в небе. Чтобы там ни было, но намечавшегося «миникатаклизма» сегодня так и не состоялось! Им, действительно, очищающим восприимчивые души и  усталую природу, могла быть сильная гроза!

А грозы здесь всегда бывали «знатные»: буйными и необузданными, иногда  же устрашающими по силе, что объяснялось просто, без всякого инфернального смысла, лишь близостью огромного по площади водохранилища, образовавшегося при затоплении поймы полноводной реки, что протекала рядом. Река  была перекрыта людьми недавно для  хозяйственных нужд,  это-то событие многое переиначило в спокойном климате региона.

Впрочем, сильные грозы бывали здесь  не всегда -  просто в памяти людей «запечатлелось» давнишнее прошедшее лето тысяча девятьсот какого-то года с такими мощными грозами, когда казалось, что сам Илия-пророк за что-то гневался на местных жителей. Небо в тот год, казалось, разрывалось росчерками жирных молний над головой. Воздух здесь раньше был свежайшим: предприятий вокруг не было (первой среди остальных появилась  мусорная свалка промышленных отходов, тлевшая себе за пятнадцать километров  отсюда и то не каждый день). В тот же «грозовой» год явно ощущалось отовсюду «тяга» озона – его  свежий запах перемежался со смрадом гари  пожарищ, возгоравшихся от прямых попаданий молний в обособленные и  самые высокие деревья. Тогда даже казалось, что  накликан суевериями конец света. Но все обошлось и как то бывает, с сопутствующими мистическими гиперболами и будучи  ярким и образным по ряду признаков,  лето отложилось в  воспоминаниях типовым для всех событий вида «гроза». Именно так, обобщающим по более ярким впечатлениям устройством, работает наша память – здесь мы поделать ничего  не в состоянии, разве, что во все запоминаемые события вносить необходимые поправки.  По моему темпераменту это уже претит мне: всегда ближе к душе лежит некая необузданность стихии, ее вольный разгул…

На этот раз перемещение вверху огромных слоев воздуха принесло вместо ожидаемой грозы холодный, шквалистый ветер. Его налетевшие внезапно порывы, как  и более мощный вихрь вверху, за пять минут разметали, так и не достроившиеся до критического состояния, кучевые «башни» облаков. Дежурная «техничка» (почему-то так по «индустриальному» именовалась по профессии уборщица в школе), предчувствуя,  если   гроза состоится,  будет  обязательно необузданной по силе - спешно и плотнее  затворяла  окна, а я стоял здесь и что—то высматривал в окно, чем мешал ей.   Это было последнее, остававшееся раскрытым, окно – я, вовремя спохватившись, сам  запер его полотна, чем вызвал ее тихое одобрение женщины.

Налетевший шквалом холодный ветер с силой бился в окна и оказался бы не меньшим испытанием для незапертых окон. А я хоть  не праздно для себя, продолжал любоваться до последнего момента открывающимся видом сверху, чтобы запомнить его навсегда таким…

Геометрически правильная территория школьных хозяйственных застроек и экспериментальных зеленых насаждений была обнесена темно-бурой оградой из периодической сетки, за забором она  уходила вдаль и утопала в сплошном лесном массиве, который ниже рассекался колеей сходящихся в синей сплошной дымке нитью железнодорожных путей. По этой железнодорожной ветке также осуществлялась пассажирская и грузовая связь городка, где находилась школа, с близлежащими крупными и мелкими населенными пунктами, разбросанными по окружающему лесу. С противоположной стороны  связь была автомобильной. Говоря об огромном окружающем лесе, можно было его характеризовать, как тайгу, если бы не смешанный характер растительности,  несвойственный для тайги, которая бывает, как известно,  хвойной.

Сильный ветер  «гонял» между школой и прилегающими зданиями большие куски упаковочного картона, мелкие обрывки бумаги и дорожную пыль. Деревья в лесу  были смешанными: не чисто  хвойными и не чисто лиственными - представленными, высокими пихтами и одиночными липами и березами, стройными осинками. Переросшие деревья были окружены молодой порослью, плотными кустарниковыми зарослями ольхи, бузины и рябины.

Порывы ветра раскачивали в разные стороны кроны деревьев, с каждым порывом выворачивал их листья «наизнанку», чем меняли цвет их пятен с ярко-зеленого на темно-синий. Это становилось  очевидным на значительном удалении, когда дискретные листья «перерождались» в монотонные цветовые пятна, что особенно свойственно близорукому взгляду (типа моего). Неожиданно налетевший ветер также разом и стих, но воздух успел перемешаться и стал из липко жаркого  неприятно холодным… Реальный воздух, а не продут симуляции в модели подвержен так же скорым переменам – к многообразию подобных пертурбаций в погоде  модель была явно не подготовлена! Влияют ли они столь же кардинально на все пространство и характер человека?

…Трижды в день раньше курсировала по «железке» взад-вперед из городка, где располагалась школа, до другого (более узлового, а значит,  более крупного) города, но с другой стороны, не с той, где сейчас вырос новый элитный микрорайон. Многое изменилось -  я немного исследовал эту местность с противоположной стороны (посетив однажды элитный микрорайон) а с другой же, как и сейчас курсировала  сцепка из семи или десяти вагонов на механической тяге. Вот и сейчас она следует по перегону  и подходит как раз к пересечению с широкой просекой, которая шла  через лес прямо к школе, тянул ее, как всегда, тепловоз,   оглашающий лес и прилегающую к дороге округу зычным, низким гудом…

Отсюда из окон школьного коридора (хотя бы с третьего этажа), тем более, когда в них приоткрыты для естественной вентиляции  форточки, этот упреждающий гудок тепловоза  похож больше на звериный рык! Он всегда был  громок и неожиданнен, вплоть до рези в ушах (каким же «душераздирающим» он был в плотном по сырой погоде утром и вечером - можно себе только представить!). От неожиданности  вокруг все вздрагивали! С одной стороны, это было хорошо - так  должно  быть! С другой же, работе некоторых близлежащих заведений   резкий механистический звук  здорово мешал. Также  и во время уроков...

 Именно по поводу такого, хоть  редкого, но очень громкого и  неожиданного, как всегда «звучащего» в самые ответственные минуты во время «открытых» уроков рева, директор школы имел вечные и бесплодные конфликты с руководителями железнодорожной станции. Но споры эти всегда были безрезультатны по определению, наверное, еще потому, что начальники станции любых «мастей» не жили здесь постоянно, а были приезжими и дети  их не учились в здешней, далеко, не престижной школе. Но споры спорами, а житейская логика опять (как  всегда) уступила  насущной производственной необходимости -  так до сих пор ничего толком так не было сделано...

Вечером же, курсирующая «сцепка» была целиком пассажирской – возвращался со службы разный, обычно полупьяный рабочий люд. Однажды по «железке», дабы избежать встреч с угрюмыми, угловатыми контролерами  и не вдыхать спертого воздуха  вагонов, а больше по причине молодецкого куража, мчался  февральским вечером и я на скользкой крыше вагона, оседлав ее, навстречу новым приключениям.

Из  городка в не очень далекое, но и не близкое селение, именуемое весьма романтично: «Двенадцатым километром» мчался я в февральскую ветреную погоду навстречу такой же судьбинушке.  Точно также, изначально  развлекаясь, ехали по тому же маршруту,   потом оступились - упали с крыш вагонов, вмерзли заскорузлыми трупами в снежное покрывало  Карась с  Бритой...

 Им, просто не повезет потом  –   а что сейчас? Сейчас же, можно сказать,  фарт был с моей стороны! В чем  это? Да, хотя бы в том, что я не сорвался как они, ставшие бесплотными тенями, с крытой металлическими листами обледенелой крыши. Как, другие, следовавшее тем же маршрутом, нареченному  «дорогой смерти», поскользнувшись и сорвавшись с обледенелых крыш (вот вам и предопределение)... Таковой была видно их участь, но не моя! Справедливости ради стоит отметить, что  они  дополнительно никак судьбу  не искушали - вели себя обычно…

 А вот  ноги-то мои, хоть и управлялись головой,  бедовой и пьяненькой к «в хлам» не утратили природной ловкости и осторожности, свойственной (что бывает не всегда) молодым организмам! Они мчались вперед  вместе со всем своим телом, будучи лихими «наездниками» - в том и была некая квинтэссенция задора (дикого и малопонятного со стороны).  

Сорвавшиеся парни,   еще побарахтавшись в  снегу, утомлялись и засыпали в гулком  одиночестве,  посреди сугробов, навеваемых завывающей пургой. Они просто затихали в сугробах,  где было минимально тепло, им же снилось, что они греются у  печурки-буржуйки и виделись стройные березки-свечки  да  слышался глас мальчика, читающего стихи и  вечный покой…

Разве, спрашиваю я вас, в таком развлечении не было адреналина и особого кейфа - кто  докажет обратное? Еще бы! "Набраться"  до «слоников», а затем лихо проехаться на склизкой крыше под упругими напорами выстуживающего ветра!

Я сидел, свесив ноги с крыши и воображал  себя ничуть ни меньшим, чем  ковбоем с дикого Запада (разве, что там, наверняка, никогда не бывало столь отчаянных зимних буранов с обильными снежными наносами). Такое «крутое развлечение» (“savage amusement”) стало в нашей школе своеобразной «фенечкой» сезона. Еще бы, заявиться в  пятничный вечер в замутненном сознании, с каким-нибудь отчаянным другом из шебутной компашки (это все у меня было) в станционный «клуб» придорожного малонаселенного пункта «Двенадцатый километр», чтобы там хорошенько «туснуть»!  На  дискотеке, чем и быть вполне счастливым, после чего заявить о своей радости.

Население поселка, о котором пойдет речь, явно страдало от  нашествия  "гостей" с таким странным поведением, одержимых непонятной «модой», и обуреваемыми незрелыми идеями, но само же мало чем отличалось от своих гостей: снесенной  «башней» и потребностью «пошататься» по   немногочисленным, коротким улочкам выделяли многие. Вообще-то, время было таким - от  пристального внимания окружающих околотков к внутренней жизни  поселка, от  непонятно  откуда свалившихся  на них, жителей до сих пор незаметного и малозначительного населенного пункта, хлопот нежданной популярности страдали бы многие, но выпало им…

Я, глядя из школьного окна на раскачивающиеся от порывов холодного (вроде бы по погоде долгожданного, как избавление, но неожиданного - потому настолько немилого) ветра деревья, отвлекся на минуту от нахлынувших воспоминаний. Я поймал себя на мысли, что именно сейчас настало время для окончательного получения чувства завершенности, чем  занимался последние месяцы.

Мне необходимо было сымитировать при помощи модели практическую ситуацию, которая частично была  в памяти когда-то,  посмотреть, что же получается при этом на выходе - сравнить  с тем, что было на самом деле.  Выяснить, насколько сопоставимы результаты моделирования со «следами» памяти. Это могла  бы быть ситуация, о которой у меня были кое-какие частичные и косвенные сведения, например, о жизни тогдашнего  «Двенадцатого километра».

Я сам бывал на той станции всего  пару раз  в таком состоянии, что мало что мог узнать и запомнить точно о том, что там тогда творилось. Смоделировать, какова же  была жизнь виртуальных героев, было   для меня весьма интересно!

Накануне последней  поездки  центральном по виду и происходящим в нем событиям здании  поселка был дом культуры, к нему как  магнитом, «тянуло» молодежь (по большей части беспутную и праздношатающуюся, к которой относил себя и я, тогдашнего) со всей округи. В нем затеяли «революционный» ремонт - многое в корне  должно было перемениться в  жизни  малого станционного поселения…

Но, по неизвестной причине в заново отремонтированном доме культуры занялся  пожар... Материальных ценностей на этом происшествии  пострадало на значительную сумму, а главное, повисла в пространстве некая причинная неопределенность. Существовали мириады мистических россказней о… главном, действующем  лице станции - некоем Модесте (чуть ли не он сам все подпалил), которые долго после известных событий, будоражили умы местных «интеллектуалов» - на самом деле просто происходило повсеместное, «точение» языков на эту тему! Так,  что же произошло  там  на самом деле?..

Сам я  обладал только немногими обрывочными сведениями обо всем этом, которые никак не складывались в более или менее целостную картину,  даже тогда, когда я получил недавно неожиданное сообщение по электронной почте от своего «древнего» приятеля - Афони. Письмо-сообщение то было длинным, несвойственным посылаемым по «электронке »  сообщениям, к тому же весьма сбивчивым и ностальгическим, но были обстоятельства почему я зацепился за него… 

Мы с автором того сообщения, вообще-то, никогда: ни ранее, ни после него  не поддерживали сколь-нибудь длительной (да, вообще, никакой) «переписки». То был какой-то спонтанный «выброс» его воспоминаний, которые так оказались созвучны моим! Я себе  не представлял с его стороны настолько неординарного владения речью, что благодаря его письму,   смог «подлатать» некоторые бреши своей памяти, которые образовались больше из-за незнания сути дела. Он же «гулял» тогда (или «водил шашни») с сестрой некоей Вареньки – вы еще с ней познакомитесь! Поэтому, многое знал о событиях в «Двенадцатом километре» изнутри, можно сказать, из уст и,  конечно, весьма подробно...

Но у меня сейчас было еще одно мощное орудие, как я считал - это была отлаженная модель! Я не обращал внимания  на логические «дыры»  структуры, ни  на возникающую из обилия флагов  громоздкость, ни на усложняющие работу логические ветвления. Все это были  вопросы оптимизации, а так, она была вполне готовой для подобного применения. Мне оставалось только смоделировать давно забытую  ситуацию и просматривать кадры синтезированных на основе моих исходных данных  увлекательных "фильмов" (moves), а после проецировать их  в память, делая их своими воспоминаниями (у-у, злобный профессор, если бы ты  знал, до какой завидной степени я «отточил» работу нашей совместной модели).

Я просматривал фильм за фильмом из всех, что касались событий на « Двенадцатом  километре». Опираясь при том на текстовые «срисовки» (не цитаты, а именно, «срисовки») с Афониного послания. Также я использовал  переписку с другими знакомыми людьми, а также, собственные воспоминания и впечатления. Таким образом, я достраивал, складывал недостающие динамические пазлы в общую картину происшедшего.  Вставляя информационные экземпляры живущих по-своему, но «схожих» по схемам характеров, субъектов (сходства для принятия формальных решений  по живым субъектам  было достаточно). Итак, вот что у меня из всего этого получилось...

Сегодня многое было совсем не таким как обычно, а  особым… когда мы только подъезжали к станции, среди пассажиров,  вываливших в тамбуры поглазеть,  пронеслись шушуканья о том, что на станции  пожар! Слухи явно подтвердились едко смердящим смогом вокруг. Его дух еще раньше достиг  наших ноздрей, сидящих на крышах вагонов... Колючий снежный ветер разносил его долго и далеко вокруг станции вперемешку с охапками  снега  обгорелые куски какого-то  мягкого слоящегося материала...

Когда  мы с ребятами, прибыли сюда, сидя по крышам вагонов, а потом пешком дошли до поселка (автобусы здесь никогда не ходили ввиду малой численности его населения), то  дух этот стал совсем несносным! Пахло чем-то приторно-сладковатым – то был привкус различных органических веществ, какой бывает от выгоревшей изоляции электрических проводов и  различных конструктивных элементов монтажа. Стало понятным, что это дымятся останки бывшего домом культуры, недавно обновленного и отремонтированного (мы ехали как раз к его открытию). Огонь был залит водой и закидан снегом – осталось от большого, деревянного в основе лишь чадящее пепелище, отравляющее округу едким дымом, который плотной подушкой окутал три близлежащих и единственных каменных здания станции. Когда мы подошли к пепелищу дым уже развеивался.

Привычные к подобному, равнодушные совсем не суетливые ребята  пожкоманды сворачивали свое хозяйство и должны были уже уезжать, исполнив  дело, для которого их вызвали. Среди толпы добровольцев не  ленно-равнодушных раздавались отдельные громкие окрики, к которым, как правило, примешивались всякие, ставшие в деловой речи обязательными, крепкие словечки и целые  обороты.  Среди окриков слышались   фразы людей не в форме, но одетых весьма однообразно, принадлежащих, как видно, сыскному клану...

 «Двенадцатый километр» был одной из многих рядовых станций, лепившихся вдоль железной дороги похожим на многие другие, каких множество вокруг, но живущий  совершенно неповторимой жизнью. Наверное, на нее указал никак не меньше, как перст божий -  в один из дождливых осенних вечеров на  станцию было прислано по предписанию новое начальство в лице молодого чиновника, Модеста откуда-то из столичного града. Он прибыл пассажиром темно-зеленого «козлика» по грязной дороге. Вышел  осторожно из автомобиля, но  сходя, стал обеими ногами в мелкую лужу, перепачкавшись жирной, липкой грязью, которая здесь была, казалось, повсюду. Он замарал свои лакированные,  до блеска чищеные туфли. Критично их осмотрел - они стали заляпанными, на что он обреченно вздохнул и под  черным широким зонтом прошел, уже смело ступая по  чавкающей грязи, в каменный домик. В нем  должно пребывать, судя по данным ему описаниям, станционное начальство.

Оговорюсь сразу, Модест - это синтезированный виртуальный персонаж, разве что внешне он изрядно смахивал на Шурика, с которым мы вместе доучивались в институте. Единственное, что было на самом деле у них общим, так это то, что он также глупо и самонадеянно «боролся», как дон Кихот,  со всеми курильщиками (но вся его принципиальность мгновенно стаяла, стоило ему жениться на прокуренной девке, больше известной среди студентов общежития,  Маруськой). В одиноком здании (одном из трех каменных), куда  он зашел, действительно, сосредотачивалась администрация поселка.

Модест перед входной дверью для приличия отскоблил налипшие шматки грязи специальной деревянной лопаточкой, стоящей перед входом, и вошел внутрь… Проходивший над поселком атмосферный фронт антициклоном накрыл его и нагнал влажной погоды: струи дождя целую неделю отчаянно колошматили крытую оцинкованным железом крышу административного домика. Под крышей  вместе с комнатами-кабинетами управленцев, располагалась почта и две комнатки для заезжих официальных лиц. Такая своеобразная станционная гостиница! В одной из этих комнаток  временно и остановился Модест. 

Как выяснилось позже, он на самом деле, прибыл сюда надолго (во что как-то никому сначала и не верилось: он был пятым из числа присланных, на должность управляющего грузовыми перевозками) и  жилья, никакого особенного ему и не надо было.

Выглядел он довольно странно: молодой и очень образованный с какой-то детской непосредственностью в лице, с чистыми, дерзкими глазами небесной голубизны, которая совсем не вязалась с серостью окружающей действительности и бесцветностью установившейся в последние дни мерзопакостной погоды. Лицо его было от природы округлой формы и обрамлено курчавой светлой растительность: густыми волосами, важной бородкой и раскидистыми усами...

Модест только вскользь глянул на интерьер своего будущего жилища, забросил под кровать перевязанный зеленой парашютной лентой пухлый и деформированный дорожный чемодан. Затем извлек из кожаной папки, которую держал постоянно под мышкой, ряд важных документов касательно своей персоны и прошел в никогда не пустующую комнату и.о. начальника станции (вечно озабоченного и.о. начальника предстояло олицетворить в моей симуляции самому профессору).

Сходу стал вникать в текущие дела грузовых потоков станции по многочисленным потрепанным гроссбухам, сразу выложенным перед ним услужливым секретарем (на эту роль в модели идеально подходила подстановка в лице старательной аспирантки, по совмещению бывшей секретарем шефа психиатрической клиники). Впрочем, она предложила прибывшему издалека стакан чаю с пирожком – от пирожка Модест отказался, а от чаю сладкого нет. Он хотел пить с дороги и быстро опростал горячий стакан, после этого п предъявил ей, как было принято, а также для исключения в дальнейшем формальных расспросов, связанных со своим приездом, направление на работу и прочие бумаги Они были в полном порядке.

Далее он принялся просматривать наиболее информативные, по его мнению, приложения к толстым папкам и сводкам - это различные бланки, справки, бумаги, подшиваемые к основным отчетам и кому-то казавшиеся второстепенными в потоке документов, только не ему. Отдельные из них, свернутые  вчетверо, он бережно разворачивал и подолгу,  придирчиво их изучал - на самом деле эти второстепенные «писульки» многое в основных документах проясняли. Но, если не ориентироваться в их запутанном языке, то они больше наводили «тень на плетень», искажая суть дела!

Он, с одной стороны, понимал неизбежно «дутый» характер многих из этих  бумаг, что. Без «приписок» в них, вряд ли, обойтись... С другой стороны, там, где это нужно было, он не гнушался подзывать и выслушивать советы и пояснения со стороны, одновременно, как цезарь, анализируя сбивчивые доклады подзываемых, чиновников, с кем предстояло ему теперь изо дня в день сотрудничать, и вникая поверхностно, казалось со стороны, в их слова. Но так только казалось!

Он вовлек всех, кто мог  прояснить с грузопотоками - вот они, те люди, окружившие его плотным, беспокойным кольцом (кандидатур для подстановок на роли этих господ, повсюду одинаковых  - исполнителей по сути, у меня было много). Их могла реализовать та же бригада не очень-то далеких «усмирителей».  Модест задавал им возникающие по ходу дела вопросы (казалось, что он их диагностировал, никто  из них не хотел «ударить в грязь лицом»). Он требовал от них специальных комментариев по ходу дела, что было само по себе удивительно для  молодого по возрасту новичка, «несведущего» (казалось, а откуда ему было знать всех тонкостей в  станционных делах). Но он их почему-то  знал «навскидку»! Таким образом, Модест увлек присутствующих,  вынудил «служить» общему.

 Подведем итог:   он безотлагательно взялся за свои прямые обязанности. Они оказались, как всегда, в обычном деловом «запущении» и требовали руководящей руки. Как водится, все дела  были первоочередной важности, при рассмотрении которых и даваемым по ходу распоряжениям, Модест подтвердил свою не дюжую компетентность, чем сразу снискал к себе расположение и дружелюбие исполнительных лиц станции.

А как же  вопросы личного обустройства – здесь-то как? Он решил с ними несколько повременить, отложив эти вопросы, как оказалось надолго,  до самого позднего вечера... Но уже стало ясно, что никуда он сегодня не сможет уйти, а куда  ему было идти? Так и получилось в итоге: он в  конце дня заперся в «гостиничном» номере опять же за стаканом чая, любезно поданным ему тетей Осей (подходящей ролью для подстановки в качестве исполнителя тети Оси была недавняя уборщица-техничка, торопливо запиравшая окна в коридоре перед «ложной» грозой). Он погрыз сухую, вчерашнюю «печенюшку» и, растянувшись прямо на покрывале, «отбился» незадолго до утра  всего на пару часов…

Когда, в течение двух-трех дней, он осваивался с жизнью станции, касающимися себя  делами  и приноравливался к принятым порядкам на ней, постепенно прояснились некоторые особенные черты его характера, которые на фоне его профессиональной компетенции, сначала показались всем несущественными. Особенно не мог нарадоваться сам и.о. начальника  -  еще бы: непонятно откуда, свалился ему с небес,  можно сказать,  прямо на голову такой гениальный управленец (ох дел они вдвоем «наворочают»!).

А  главным  оказались совсем не Модестовы исключительные организаторские способности и его компетенция, а то, что он,  будучи кристально чистым и честным человеком,  был готов себе и своим подчиненным не дозволять   малых слабостей (что должно  было сразу насторожить коллег). Даже в быту, где бы вроде это и не его  забота и многие там не терпят  никаких сторонних указов.

 Это было очень странно, молодой человек, а туда же – поначалу его терпели, а потом это начало всех доставать. Он оказался каким-то странным и неограниченным в своем  педантизме… и переносил свойственную недюжинную деловую хватку на другие области человеческой натуры своих подчиненных, опрометчиво полагая, что он и там будет авторитетен и прав.

Так он проявил лишний интерес к  свободному времяпровождению  населения, к   испокон веков сложившимся у рабочего человека ритуалам. Истинной страстью Модеста, оказалось, то, что он, отлично справляясь со своими профессиональными делами,  выкраивал  неизменно свободное время, чтобы, в течение его, поразмышлять  о том, как бы улучшить жизнь всего человечества – ладно бы только теоретически, по-маниловски размышлял… Но и к вящему удивлению, он действовал практически,  прикладывая  силы пусть, хотя бы к такому маленькому населенному пункту и предпринимая «важные»  практические шаги. В этом устремлении и была вторая его половина, со всем беспокойным духом, свойственной первой -  как никогда он был и в том настойчив и непоколебим. Все-то он вроде  делал правильно, так как требовалось по жизни, за одним пунктиком, что моральных прав у него на то, совсем… не было и, главное, он этого не понимал. Что же из всего  такого «упрямства» (а как то иначе называть?) у него получалось?..

Зная, однако, свою натуру и то, как он нетерпимо воспринимается со стороны обывателей,  недолгое время после приезда к новому месту «службы» (где  был пока не «прочитан», еще не «вычислен», чист перед  мнением) не совершал   конкретных шагов, наблюдал и цепко изучал складывавшуюся около себя ситуацию. Но, когда  он решил, что  пора действовать, то начинал - его  было не удержать. Даже пробовать его    переубедить, со стороны подкорректировать его «правую», но очень уж не верную, по сути позицию -  было невозможно!

После анализа окружающей действительности, он принял решение, но все  был в нем, отнюдь, не оригинален –   давно известно, что настоящее зло момента, его нерв кроются в чрезмерном потреблении населением алкоголя! Модест только на  миг почувствовал себя могучим и незаменимым, способным на многое – было  достаточно! Он начинал действовать, понимая, что в этом деле очередной запретительной компанией ничего не добиться, он также понимал, что начать надо с малого и конкретного: почему не попытаться скорректировать  торговлю спиртным (он знал, что его непосредственных обязанностей это совсем не касалось) – скорректировать ограничения в ней.

Первоначально он прикинул, что сделать  способен. Он не мог осознать одного, что его технократическому уму, призванному быть самым трезвым из  существующих, изменило необходимое  чувство реальности.

Например, на этот раз он, действуя согласно своему плану,  вовсе не требовал прекратить, а лишь всего-то, используя имеющиеся в своем распоряжении (сколоченными в счет делового авторитета) административные рычаги, «подправить» структуру потребления алкоголя. Как же он это проделал?

Ну, скажем, что совсем нетрадиционно. Первым делом, он сумел отменить   «нормативы» в торговле, в соответствии с которыми выпивку в станционный лабаз завозили   к праздникам, словно знали, когда народ необходимо «подпоить» - должным образом  его «развлечь»! Он решил же сделать иначе - и на этом этапе столкнулся с полным недоумением, а то, вообще,  с  яростным противлением в руководящих средах своим действиям, но иного-то  он не ожидал! Когда ему с трудом, но удалось-таки отменить негласное правило,  прекратить предпраздничные завозы спиртного и почти  «сухой закон» в остальные дни, то взялся за второе. Вторым же его делом было, что он изменил взялся за внешний вид торгового отдела в магазине, где торговали спиртным, превратив его из лабаза в истинное торговое заведение.

 Для чего он многое там переоборудовал. Сначала убрал  мрачные решетки и заградительные металлические поручни на подходах к узкому окошку раздачи, где размещалось, словно оборонительный редут рабочее место продавщицы. Тертой и вечно матерящейся наравне с нетерпеливо страждущими мужиками (на  коллективную роль мужиков сгодилась публика из зала суда)  особы неопределенного возраста и пола, Ольги. Квадратной дамы с вечной цигаркой в зубах и засаленной куфайке (это было идеальное место для моей знакомой, усатой нянечки –  и зол же был я на нее, а за что сам не знал).

Модест многое сделал, чтобы это место   не напоминало бы больше амбразуру дота - для чего он своими руками в нерабочее время осуществил в отделе капитальный ремонт. Полностью перекроил его вход - да  и сам отдел сделал  чистым, светлым, более широким,  надписи оформил плексигласом веселых цветов (на что «угробил» почти всю свободную в кассе станции наличность, которую предусмотрительно хранили на иные, более экстраординарные случаи).

Он распорядился поставить в то место торговать более симпатичную, совсем хрупкую, прилично одетую продавщицу (сюда сгодилась для подстановки машинистка, перепечатывавшая в свое время мою  рукопись). Эту новую продавщицу Модест сам предварительно инструктировал, насколько  для нее важно всегда быть веселой и улыбчивой, даже подарил ей отксеренный вариант книжки заморского, модного психолога-писателя Дейла Карнеги. В  той книжке утверждалась весьма сомнительная истина, что если всегда улыбаться, то тебя не сочтут умалишенным и перед тобой падут все заветные двери! Сам же Модест, вроде бы в совершенстве прошел когда-то эту школу, овладев тонкостями такого искусства (но дало ли это ему  дополнительных "плюсов" в основной деятельности неизвестно), поэтому он и был всегда обаятелен и улыбчив. А, чем же ему удалось «взять» все-таки обычно неуступчивую директора магазина, необъятную тетушку Феклу (эта роль была уготована учительнице истории, дамы казавшейся всегда средоточием серьезности и суровости).

Он к ней пришел не пустой, а с многочисленными калькуляциями и полными выкладками расчетов, чем сначала очень расстроил тетю Феклу, затем, словно загипнотизировав, убедил ее скорее сворачивать традиционную торговлю у себя в магазине дешевым вином и она, одержимая духом перемен, пропитавшим воздух,  поддалась…

Чему она сначала очень удивилась: а не рехнулся ли он? А как же ей тогда выполнять план? Но почувствовав, что перед ней человечище о-го-го, откуда-то  прознавший секретные течения ее средств (того, что не знал пока, ни один смертный, кроме нее!) – да, кто  он такой, чтобы знать  ее тайную подноготную? Но знал же! Быстро оценив ситуацию, она поняла, что Модеста интересовали не сами средства – ему было важно только ее формальное одобрение.

С другой  стороны, она инстинктивно сразу встрепенулась: да, кто  он такой, чтобы устанавливать  свои правила, в области, к которой  профессионально никогда  не принадлежал,  о которой  имеет только приблизительные понятия? Она  внутренне долго колебалась, а потом засомневалась уже в себе. А, настолько ли приблизительны его понятия? Но потом опять завелась: какое это его дело,  какое он имеет право?! Все сомнения перебил в ней голос разума, который вещал:

«Видимо, имел право, коли сам к тебе явился!»

 Ей  на мгновенье привиделась на его пышной, кучерявой  шевелюре пара темных костных образований, а глаза  будто бы так и буравили  ее с лукавой улыбкой…

Конечно, все это -  результат разыгравшегося воображения и чтения мистических романов по ночам (до чего Фекла была зело охоча), в больших количествах, наводнивших в один момент страницы толстых журналов…

Проконсультировавшись с кем надо, она, наконец, пришла к выводу, что ей лучше не связываться с Модестом!  К тому же уступка не была односторонней - с   Модеста она привычно «поимела» и выгоду, даже  не одну. Во-первых, она устроила к себе в один из отделов торговать "непутевую" племянницу Лиду (подстановкой Лиды будет несостоявшаяся фотомодель - Нина). Фекле  на самом деле было все равно, чем торговать – это ни на что в ее материальном мирке не влияло и ни к чему ее не обязывало, а народ… он сам позже разберется, как его лишили дешевой «радости»!

 Во-вторых, же и это было главным, тетушка Фекла в качестве «компенсации» получала взамен, пусть  ограниченный, но доступ к заветной административной кассе, а это всегда были деньги. В частности, в их счет был проведен ремонт подотчетного ей объекта, и осуществилась ее давняя мечта:  надежно заделать многочисленные крысиные лазы, которые всегда были  для нее головной болью и наносили  значительный материальный урон. В конце концов, от нее и требовалось-то всего ничего: надо было только закупать для продажи больше коньяков, различных качественных наливок, ликеров, ромов и марочных вин!

На ее такое заявление в соответствующем кабинете ответственные лица лишь покрутили пальцем у виска,  характеризуя ее нового самозваного «начальника», то бишь, Модеста. Но он  разошелся – его было не остановить!

Новым его шагом стало привлечение заезжих лекторов для  просветительской пропаганды грамотного потребления спиртного (на эти роли подходили слуги-халдеи того  вождя-эйдетика). Такого никогда на станции прежде не видывали - он вызвал своей деятельностью только поначалу усмешки,  затем  волны неожиданного, просто ошеломительного непонимания, раздраженного ропота и ярлыков со стороны жителей, которые и являлись среднестатистическими потребителями «зелья». Типа таких.

«Вот, мол, чудак!» Конечно, слово-характеристика, употребленное  вместо данного, в народе проговаривается несколько иначе, значительно пренебрежительнее! Или: «любитель «женской кислятинки!». «Любитель давленых клопов!».

А «слава» станции «Двенадцатый километр» тем временем разрасталась все больше и больше! У многих на устах в те дни была только эта станция-поселок с таким чудаковатым руководителем! И все бы ничего (это было нормально), но появилось совсем серьезные последствия такой «политики»: поднялась в ойкумене безудержная и неконтролируемая волна самогоноварения, которое, честно говоря, было всегда, но, раньше оно сосредотачивалось в руках нескольких местных «солдаток» (вот вам и уборщицы моей «родной» клиники). И потому было всегда прогнозируемым и  не заметным. А,  сейчас же «варили» все, кому ни попадя - волна самогоноварения грозилась переброситься на  соседние станции!

Когда же скончались, отравившись непонятно, чем два человека (один из них – это тот псих, который перемазал своим гумном  мои шаржи на работников клиники), то никто  не стал разбираться  –  что же было истинной причиной трагедии (такие питейные отравления не были редкостью для региона). И  их, как водится, «списали» на необычный раздражитель - на новую антиалкогольную борьбу Модеста, которая на деле была попыткой всего-то «облагородить» потребление, но оказалась несоразмерной борьбой одного с «ветряными мельницами».

Что же касалось населения, то эта политика у его представителей вызывала, в итоге,  лишь приступы гомерического хохота, а затем раздражение - как следствие, она потерпела полное фиаско и была отвергнута со стороны партийных бонз. Действительно, им же надо было как-то реагировать: все кончилось тем, что Модеста вызвали на  «ковер», где серьезно проработали и предупредили по полной форме (на «ковер» Модест ходил  к вождю эйдетизма). Его фактически тем самым грубо «осадили» -  карьеру начинающего деятеля пока спасло лишь то, что с профессиональной точки зрения его прочая (являющаяся когда-то основной) деятельность была безупречной, даже талантливой и вызывала всегда только хвалебные отзывы.

Но поражениям Модеста в попытках изменить окружающую жизнь, хотя бы в одном конкретном месте, было не остановить – его энергия била через край! Переживал он их  (свое поражение и неуспех) глубоко, но ровно два дня – потом   взял эти дни в счет отпуска (будучи почти начальником).

Модест никуда в те дни не уезжал, а молча, запершись в «гостинице», в занимаемой им комнате, лежал  на кровати все так же поверх покрывала и думал, грызя кончик уса (только эта вредная привычка у него  осталась  после своего сокрушительного поражения).

 

 

           

 

 

 

             Страсти по Модесту

«Ничто великое никогда не совершалось в здравом уме.

То есть без прорыва сквозь обычный уровень сознания.

И освобождения скрытых сил, лежащих глубоко внизу.

И проникновения в сферу, которая высоко вверху.

И это может быть неверным по отношению к любой другой великой вещи, но абсолютно верно, когда это касается медитации.

Медитация означает БЕЗУМИЕ - разумеется, с методом!»

Сегодня был последний мой вечер в клинике  – накануне состоялся «межклинический» психиатрический научный совет. Это было рядовое мероприятие в моей судьбе (зряшными сейчас казались мои  потуги по приближению этого события – его  значимость была  преувеличена в моих глазах).  Хотя еще не было ясно, что же будет со мной дальше и, что я намерен предпринять дальше. Если я принимал, что ее активная часть для меня завершена – то дальше будет ее вторая половина, которая станет сплошным «парализующим» застоем. Дальше сплошное черное пятно… Иного никому не дано - это улица с односторонним движением. Если что и есть, то оно только в движении вперед!

 На совете – презабавном мероприятии (хотя, это  могло показаться странным: почему же?) вовсе не я был в центре основных событий! Я там быстро освоился и начал внимательно наблюдать за ходом разворачивающих действий, пока не понял, что их, собственно, как таковых  не было, вернее все решения по всем вопросам были приняты заранее  – все было предопределено.

То была для кого-то просто встреча старых «друзей» и коллег. Все они, когда собирались  очень смахивали… на своих пациентов, пользуемых ими. Они своими фразами, словно слоны хоботами, «обнюхивали» друг друга и, убеждаясь во взаимном «величии»,  склоняли в уважении тяжелые главы да отходили в сторону.

Я  таковыми их  прикинул на рисовальном листе  этюдникf на большом шарже-аллегории: «Сход психиатров-слонов», пока дожидался, что удостоюсь их внимания - оно выберет меня из череды решаемых вопросов. Так как времени у меня было более, чем достаточно, то  забавная аллегория получилась подробно прорисованной, красочной - все было исполнено на этюдном листе цветными мелками. Я  в аккуратности рисования явно превзошел самого себя: то получились потешные человеко-слоны с узнаваемыми лицами всех присутствующих  светил психиатрического дела и… с хоботами вместо носов, конечно, с наличествующими усами и бородками, очками, клетчатыми галстуками – у кого что... Мне удалось передать в этих слоновьих головах характерные черты и выразить движения их прототипов, но на сей раз я не злобствовал, и обошелся без всяческих сизых бородавок и прочих обидных для их носителей штрихов.

Когда я положил на стол профессора эту коллективную карикатуру, то все изрядно позабавились, в первую очередь, узнавая себя, ну а затем  с ехидцей  своих коллег (что было гораздо веселее: узнать коллегу), этим рисунком я, можно сказать, задал тон дальнейшему обсуждению - оно прошло гладко!  Меня сначала спросили:

- Молодой человек (хотя, я не был настолько молод для них), а почему же вы не изобразили здесь себя?

Я согласно усмехнулся и парой карандашных штрихов дорисовал в ногах у «слоновьего» сообщества маленького мышонка.

- Да! Многозначная, по сути, дорисовка… - изрек  убеленный сединами член собравшейся коллегии – некто профессор Курдов.

Затем, с весьма «положительной» характеристикой выступил мой лечащий врач, который вел меня на протяжении лет… заточения. Далее все завершилось  быстро - сейчас у меня не было никакой злобы ни на кого:  я не «ерничал». А зачем здесь злоба? С ней никогда и ничего не достичь. Я знал, кто повинен в моей итак злополучной судьбе…

Когда же я вернулся к себе в комнату «поваляться» после  перипетий с советом и обеда из столовой, где обедал в последний раз, меня ожидал еще один сюрприз –  длинное сообщение от Юлы, на этот раз не пустое. Она в нем объясняла мотивы своего поведения. А именно, почему же  после заключения брака с профессором уговорила его таким «безумным образом» (ее слова) убрать меня навсегда из их жизни. И как он сначала «купился» на ее сумасбродную идею! Но, потом одумался… Что она, в свою очередь, тоже горько раскаялась за этот поступок в отношении меня, что вина ее безмерна и т.д., и т.п. - одним словом, весьма пустое письмо. А в конце были, вообще, никому совсем ненужные оправдания: она, мол, с лихвой наказана за все «божьим провидением» - страданиями, как выясняется, их совместного сына гемофилика.

Я такое не принимал всерьез – карма не мстит. Чему же мстить? Просто, как же легко в своих умах мы позволяем своим детям расплачиваться за наши грехи –  грехи своих родителей, а это же вполне «самостийные» организмы. Я вовсе  не хочу быть никаким поводом из-за которого срабатывает                      карающий инструмент – я не повинен в трагедии нового,  незнакомого мне и бедного человека.

Я даже не дочитал до конца этот message и отправил его прямиком в «корзину» - таким образом, я позволял  быть себе в отношении Юлы безразличным. Но Юла,  действительно, теперь для меня никто…

Я поднялся с топчана,  ноги сами несли меня к заветному закутку (сейчас было  подходящее тихое время, по моему душевному настрою, для тонкой и искренней медитации). Я ждал встречи и искреннего «общения» со своим богом. Я не боялся впасть в его немилость или в какую-то зависимость – это же мой  «мягкий» Бог, никогда не порабощающий, не указывающий, а всегда по-доброму советующий – в тоже время он был огромен как десять Крабовидных туманностей.

Здесь, в моем закутке все было по старому: еще не прибрано - не выветрилось мое недавнее присутствие, еще хранился в предметах  обстановки мой дух,  мой запах цеплялся за стены. Я присел на обычное место, на свой коврик и быстро погрузился в транс. Но моя голова все равно не была истинно свободной -  везде в ней присутствовал Модест, кругом  сплошной Модест. Я не мог противиться его образу  – это же я  его придумал, вообразил его жизнь. Итак, Модест - я опять возвращаюсь к тебе…

 Он сейчас не просто лежал недвижно  – в его неспокойной кучерявой голове вершилась напряженная работа мысли. Результатом ее явилось медленное  перерождение. Он словно "окукливался", со всеми сопутствующими признаками, дабы потом  окончательно обрести новую сущность -  как  бывает с бабочкой. Никто не видел его в те дни – процесс происходил тайно, без свидетелей,  пока он не вышел из комнаты на люди.

Внешне он остался  таким же,  прежним, но внутри  произошли необратимые перемены - он стал, несомненно, другим человеком. Он переродился под новую деятельность и вышел из  "лежбища" в станционной "гостинице" вполне готовым к ней: он должен  посвятить себя делу разнообразного улучшения… досуга станционной  молодежи.

Он представлял себе, что это будет титанический труд, но четко видел его конечный результат и отчетливо представлял себе преграды и препятствия, которые необходимо будет на этом нелегком пути преодолеть. Поэтому он  был  внутренне  готов к нему  – новую деятельность он  начал с обстоятельной беседы с участковым милиционером Виктором.

Я здесь продолжу список, выбранных мною субъектов для подстановок – на роль Виктора, по-моему, подходил «сосед» по больнице, куда я попал, после того, как меня «торкнула» машина-грузовик и я оказался  под колесами встречного автомобиля на роковом переходе. Так вот, Виктор охотно поведал Модесту, насколько было удручающим   положение дел, в волости, где он служил.: кое-где при этом, нарочито сгущая краски, а где-то специально опускал важные подробности –  прекрасно сознавая, что любая инициатива снизу  наказуема противодействием, которое тебя обяжут тут же исполнить.  Таким образом, он избегал мелкой хитростью излишней головной боли…

Положение дел было более чем серьезным: «Двенадцатый километр», несмотря на малочисленность жителей, впрочем, как и другие близлежащие населенные пункты  района, подпадал под тревожную классификацию «места перманентно нарастающей преступности»! Участились драки, росло число приводов в милицию и жалоб населения –  дерзость преступлений ошеломляла. Повсюду царил разгул «бытовухи», продолжалось неуклонно общее падение нравов – статистика из рук вон плоха и свидетельствовала о  деградации правовой ситуации! Конечно, здесь Модесту было все предельно ясно: его неуспех на предыдущем поле деятельности если бы обернулся  успехом (его бы не "тормознули"), то разрешились бы все эти проблемы. У них  был единый, общий корень - сейчас же ему просто было необходимо сменить точку приложения своих сил, делая то же дело, но несколько по-иному.

Эта точка смещалась с магазина, в целом с торговли спиртным на местный дом клуб (он сам вычислил сей очаг  «культуры»). Едва начав и ощутив "вкус" новой  деятельности, он позабыл о своих прежних неудачах...

После беседы с участковым Виктором  и получения от того важной, развернутой информации, он следующим делом выяснил у заведующего клубом Митрофана Семеновича (такова была официальная должность, а на его роль подходил символ вечно занятого, но не очень то старательного школьного то ли кочегара, то ли садовника). Что же им до сих пор было сделано на этом поприще в направлении, интересовавшем Модеста?  Да ничего особенного, но до того ли было ему? Это был совсем не его, завклубом, вопрос – он требовал для разрешения большего, если подходить с позиций Модеста… некоего абстрактного полета мысли!

 А, Митрофан Семенович берег свою главу от подобных "фортелей" в ней - он был человеком стопроцентно  приземленного склада ума и занимался конкретным, привычным для себя делом, а что касается ответов на  отвлеченные вопросы (что ставил себе Модест), то он их всячески избегал.

Сельский клуб, помпезно именуемый среди местных обывателей домом культуры (как и везде в малых населенных пунктах, здесь любили все называть с излишним размахом, даже как грибы, растущие то там, то сям ларьки по продаже всяческой мелочи, здесь именовали, никак не меньше, чем  торговыми "салонами").

Клуб сам по себе  был известен среди жителей успешным в творчестве хором народной и патриотической песни (то была небольшая, но реальная заслуга лично Митрофана Семеновича, чем он был необычайно горд и доволен). С хором он работал уже с добрый десяток лет  - щуплый и пожилой инвалид, помнится, еще на заре  молодости   сам пел недурно, причем даже сольные партии, но то  осталось в прошлом. Сейчас его впалую  грудь саднило (совсем было не понятно, как когда-то она была способной исторгать из себя мелодичные звуки).

 Впрочем, сейчас  он уже не пел, а, только нещадно для своего организма курил самые дешевые папиросы: «Север» или «Беломорканал», что всегда вызывали у него приступы болезненного кашля, особенно, зимой, как впрочем, и в прочие холодные, сырые дни. Кашель был болезненным, до сипа и патологической хрипоты – неясно было, сколько он протянет с такими прокуренными, совсем дырявыми и видно отечными легкими.

Но вопросы собственного здоровья его совсем не заботили. Он занимался  всеми  вопросами, связанными с существованием своего хора и эти досадные "неудобства" со здоровьем никак не могли мешать  ему справно «обкатывать» к ставшему традиционным районному смотру хоровых коллективов одну патриотическую и две народные песни. А это было  немало, если учитывать, насколько ограниченны были его  возможности по отбору певцов (численность хора редко превышала пятнадцати человек, притом, исключительно женских голосов).

Модест, как простой зритель, однажды вечер решил начать с визита в клуб и наведаться в клуб, чтобы воочию понаблюдать за репетицией хора. Когда его участники под наблюдением своего руководителя распевали по голосовым партиям не то песню, не то целую ораторию -  для них  вполне новую, но с твердо,  навеки заученным рефреном, что «вновь продолжается бой» - очередное творение эпохи непрерывно нарастающей классовой борьбы. Модест даже вошел в раж от репетиции, и был в особом, неописуемом восторге во время солирования в верхних регистрах «примы» хора - звонкоголосой девчушки, шустренькой Вареньки (сестры Афониной подруги). Так у нее все ладно получалось, что она была в полной гармонии сама с собой: ей и самой звучание хора очень нравилось - настолько велико было воздействие на нее пения…

Когда прятавшийся за колонной Модест был разоблачен, то в ответ на его приветствие лицо Митрофана Семеновича важно вытянулось - он радушно предложил Модесту (конечно же, он был наслышан о предыдущей деятельности Модеста) как важному гостю, полюбоваться их многоголосым вокализами – специально для него они хором готовы исполнить «Кукушечку».  Модест откланялся и не стал злоупотреблять вниманием (в другой раз, говорил он), склонил в почтении главу и еще ответствовал, что, он на самом деле ничего не смыслит в канонах хорового пения,  поэтому способен оценить его  на уровне любителя. Так, вот: их вокальные упражнения  ему  очень  нравятся!

Несмотря на то, что  он выказал свое удовлетворение, попутно,  заметил, что хору для достижения истинного многоголосия, не достает низких мужских голосов (басов), чем невольно «растоптал» больную мозоль Митрофана Семеновича. Тот ему и ответствовал (эх, кабы он знал, какую злую роль уготовила ему судьба в лице Модеста, который перевернет  деятельностью нормальный ход вещей):

- Где же я вам, милейший, возьму этих  басов-то? - Именно, по его мнению, этот факт, как неосуществимая мечта не давал возможности хору  а капелла продемонстрировать свой истинный потенциал и завоевать, наконец-то,  желанное первое место в межрайонном смотре. И он любезно, но с нескрываемым раздражением и сарказмом, пригласил к себе в хор самого Модеста:

- А может быть, Вы сами тоже… вольетесь в наш милы, дружный коллектив?

Но Модест не поняв издевки, отвечал  также вежливо - отказом. Он  имел ввиду, что ему никак нельзя  распыляться - его ожидали еще дела.

-  Может – мне и хотелось бы, попробовать себя. Но только, несколько позже –  после того, как я покончу с одним безотлагательным делом. Не думайте - дело  не  в том, что я пою-то (как мне всегда говорили) в несколько иной, баритональной октаве...

Даже вострый, пытливый и несколько косивший взгляд Вареньки, который она время от времени по ходу их беседы, красноречиво бросала на гостя, смотря в сторону на лампу дневного света, не отклонил его от выбранного  главным направления своей  деятельности! Подстановку для образа Вареньки я выбирал долго, с неизбежными  сомнениями и колебаниями между символами ранней Юлы и Зои, светлость которой приходила в голову вместе с мрачными воспоминаниями -  мой выбор так и не смог остановиться ни на одной из них. Тогда я решился на своеобразную подстановку единую о двух лицах: пусть будет так -  в конце концов, мое моделирование также носит искусственный характер!

Модесту  виделись иными горизонты приложения воспрянувших в нем сил, например, по возможности организации в клубе «Двенадцатого километра» сначала выездной дискотеки, а потом и своей (если ему удастся найти для этого денег, а их он непременно найдет!). Пока до этого момента было  далеко: надо было много работать. Однако, Модест был бы не Модестом, если бы сидел сиднем, сложа руки – он все время налаживал нужные контакты, которые бы  могли пригодиться в будущем.

Так, ему удалось завязать ряд полезных знакомств в одном из городских вузов, которые, в конечном итоге, оформились в договор о шефских взаимоотношениях. Одним из пунктов того договора, значилось проведение в подходящем  помещении его места работы (т.е. на станции) популярной на весь город дискотеки этого вуза - «Из вагантов».

«Двенадцатый  километр», кроме известного на весь район хора,  мог «похвастать» ровным футбольным полем – именно поэтому Модест сумел  договориться о проведении на нем выставочной тренировки, а потом   матча по регби среди двух известных даже за пределами города команд института. Модест смог  договорился в этой связи об обеспечении двухразовой  «кормежкой» спортсменов и членов немалой спортивной делегации в маленькой местной столовке, а сам  с двумя помощниками из местных ребят, загодя ошкурил осиновые бревна под столбы для имитации  регбийных «Н-образных» ворот - строго по чертежам. Потом, в канун  одного из осенних «праздников» (как раз была очередная дата утверждения в стране комсомольской организации), он развернул кипучую деятельность по организации массового агитационного пробега до самого райцентра - длинна трассы по пересеченному лесному тракту  составляла километров двадцать пять. Но, разве это  дистанция для молодых, пусть обычно прокуренных и изможденных частыми и обильными возлияниями организмов!

Нашлось достаточно много желающих для пробега, так что массовость мероприятия была обеспечена. Тем более, что по  окончании, в районном центре, всем, кто добежит до финиша (а добежали почти все, кто стартовал, за исключением, двух-трех человек, даже нигде обманным путем не срезая) обещали выделить «на халяву» по талону на усиленное питание в известном ресторанчике «Погребок». Пробег был добровольным (бежали все, кто хотел - «кучей»), массовым – он нес больше агитационный, чем спортивный характер. Его участники были одеты в красно-белые футболки и гетры - те же, кто финишировали первыми, держали в руках по флагу с праздничными лентами или транспаранты. По финишу, участники забега были награждены памятными значками, вымпелами и керамическими статуэтками гималайских мишек, с характерным белым «фартуком» на груди.

Многочисленные организационные вопросы мероприятия легли на «Модестовы» плечи: он целую неделю, высунув язык, мотался от одних  официальных лиц к другим, а на станции, для согласования общей работы должным образом, он употреблял, где надо, всю имевшуюся власть и энергию. В награду ему, как непосредственному участнику и организатору  пробега, досталась пара лишних мишек и талонов на усиленное питание. Но,  это не  имело для него особой цены, кроме наград, которые, действительно, были положены ему как участнику  забега, за которые было заплачено собственными потом и… нервами. Еще разве  важен был по-доброму косивший взгляд Вареньки из хора. Он был  счастлив тем, что сумел разглядеть, наконец-то, цвет ее радужек и увидел, что они у нее были разноцветными: синего и зеленоватого цветов, как у Ванской кошки в минуты волнений...

В моей памяти набиралось много субъектов, которые могли бы послужить символами для соответствующих  сюжету подстановок – участников пробега и других  массовых сцен  (на них я останавливаться не буду). Позже (в рамках того же договора о взаимопомощи) в местный клуб (или как сей очаг культуры именовался в договоре «дом культуры») был организован выезд с концертом музыкальной группы «Экспериментальные звуки» из института.

Группа была из начинающих,  только ищущих свой фирменный звук. Музыканты едва успели к вечеру развернуть  всю аппаратуру с самодельными фуззами, тремоло, ревербераторами и прочими  «прибамбасами» - играли они, в общем, неплохо, главное, громко. Пока же они настраивали аппаратуру: дергали струны, проверяя, так ли, как надо, «строится» гитарный звук и работают микрофоны.

 В то же время некоторые из местных забулдыг, устав от ожидания, высыпали, как по команде, горохом на середину танцпола. Разодетые в волчьи, лисьи лихие шапки-ушанки (таков был на «Двенадцатом километре»  последний писк моды), в замызганные грязью болотные сапожищи, встали в кружок, и давай выделывать  зажигательные коленца, что у невольных «зрителей» просто захватывало дух! Хоть стой – хоть падай. Как только их одернули,  что еще рано, мол, танцевать: пока идет лишь настройка звука. На что они, только отмахнулись, и ничтоже  отвечали, что им и такой звук сойдет,  они  устали ждать и он, вряд ли, улучшится, и продолжили  «отрываться» под щипки одиночных струн! Так и кончилось бы все нормально и все были бы довольны, если бы хватило денег в кассе, для окончательного расчета с «музыкантами», а так вышел небольшой спор…

И напрасно Модест по ссылался на договор, в котором о дополнительной оплате ни слова! Но договор договором, а ребята попались «ушлые»: они не прочь были «срубить» дополнительной «капусты». Раскошеливаться в размере своего месячного жалованья, пришлось из личного кармана Модесту, и так было, отнюдь, не в последний раз – но чего только не сделаешь ради идеи…

Потом, подошло время, положенного законодательством по труду отпуска Модесту. Как и где он проводил его и, что он тогда делал: неизвестно. Все ожидали от него еще чего-то особенного (внес он все-таки элемент неожиданности в затхлую, вялотекущую жизнь станции). Одно только точно было известно, что он  на самом деле был в отъезде, так как в те дни его на станции нигде  было не видать.

Через две недели он  вернулся, но не один... а с большеглазым и пучеглазым Сергием. Представленным перед всеми своим другом (по схеме личности и лицом на этого субъекта очень смахивал друг моих школьных воспоминаний – Жека) и объявил:

- Это Сергий! Он будет жить временно со мной – это же ничего? Он будет также мне помогать в продвижении дискотеки. Всем стало сразу понятно, что Модест не отступит ни на шаг от задуманного – он продолжал гореть желанием до последнего пункта исполнить прописанное в знаменитом договоре (хотя, скажем, что институтское руководство недоумевало, как же это они и когда оплошали и попались в его цепкие сети)

Но практика писать заранее неисполнимые договоры – была тогда обычным делом и кто-то сам из них, руководствуясь определенными прожектерскими соображениями и будучи не вполне адекватным, под «шафэ» просто «подмахнул» его. Но второй стороной договора был не кто-то иной, а сам Модест! Теперь от него просто так  не отделаешься. Он понимал и знал  всю силу подписанной бумаги.

Сергия же, бывшего тогда совсем «на мели»: без работы он отыскал случайно, и за какие-то несуществующие, но не малые деньги  нанял того, чтобы пункт соглашения о помещении для визита дискотеки, где значилось: «… в каком-либо подходящем помещении», из теоретического бы обратился в реальный. Другим подходящим символом для Сергия в моей памяти был несчастный преуспевающий первоначальный кандидат на поездку в сырую, жаркую франкоязычную колонию, куда я тоже в конечном итоге не попал – я выбрал за подстановку именно его.

 Для реализации этого малого пунктика, Модест и взял в качестве подходящего помещения,  клуб (или дом культуры) хотя выбирать особо было не из чего:  подходящего на станции здания с большим остовом больше  не было. Сергий, заметим, по основной профессии когда-то был психологом в штате некоего предприятия в городе – должность для своего времени почти несуществующая. Поэтому с ним мало считались. Он также неплохо творил красками (чем и жил), но темой его бывших, «околонаучных» (скажем так) исследований, из-за чего он и лишился, в конце концов, работы, имело, как то ни странно,  непосредственную связь с работой, которую ему Модест заказал исполнить на практике, в станционном доме культуры. Это именовалось витиевато: исследование «развития нетрадиционного чувства цветовых пятен и его влияние на повышение производительности труда социалистического предприятия». Но каковым оно могло быть  это влияние?

Сергий показал Модесту ряд  эскизов, служивших заготовками его  диссертационной работы, и они привлекли внимание того, да чего уж там, просто шокировали - как же близка была тема его научных исследований к требуемой ему практике (хотя,  для многих эти эскизы оставались всего лишь «мазней»). Они вдвоем выбрали в качестве объекта и начали переделывать Дом Культуры, Модест сумел посягнуть на общий и любимый жителями станции оплот культуры, чем окончательно ополчил против себя  сочувствовавших  до сих пор:  Митрофана Семеновича, и лояльных   к нему  членов хорового коллектива (в том числе и Вареньку, что само по себе было для Модеста невыносимо, но цель была превыше). Он переживал, но успокаивал себя тем, что все, что с ним творится,    временно. Он был готов и на эту жертву.

Переживания же бедного Митрофана Семеныча были предметнее и драматичнее: скоро, совсем скоро все вернется на круги своя -  он был безутешен и агрессивен. Это на самом деле, была попытка самообмана – ничего в жизни никогда не возвращается!  Еще бы, он был как загнанный зверь и считал, что его уже «поперут»  с любимой работы за ненадобностью, и ему  никогда не взять,  первого места в районе!

А Модест был неуступчив, а куда и как ему было отступать! Первым делом, он удалил все мешающие ему перегородки комнат в здании бывшего клуба, объединив все его помещения в единый большой зал! Потом к делу приступил Сергий, с ним дела Модеста пошли значительно скорее, хотя содержать Сергия,  становилось для него все накладнее (окончательно он обещал рассчитать того по окончании работ). Сергий, несмотря на свои компактные размеры, обладал неуемным аппетитом, т.е., он попросту много ел. Но, когда он был сыт и работал, сразу было видно: кто здесь профессионал!

Они выпросили у тети  Феклы в магазине все, имевшиеся в наличии, пустые и свободные  ячейки под яйца. Объездили в поисках недостающих магазины соседних станций с  запиской-просьбой от самой Феклы (вот, откуда были  летающие лохмотья мягкого, слоистого материала на потушенном, но все еще тлеющем пепелище). Сначала их не хватало всего-то полторы тысячи штук, чтобы полностью покрыть все стены и потолок получившегося большим зала - им же по их расчетам требовалось всего-то…  две тысячи семьсот тридцать пять ячеек! Надо здесь сказать, что все ответственные лица станции, как данные кем-то свыше указания уже безропотно сносили каждую очередную причуду Модеста, даже жалели его при этом:  он совершенно ничего не выигрывал от этого! Только терял и немало. Они однозначно  были «зомбированы» его одиозной личностью.

Две тысячи семьсот тридцать пять именно такого количества ячеек должно было хватить, по обоюдному замыслу Модеста с Сергием, дабы покрыть стены и потолок… и поле этого они уберутся отсюда с их сумасбродными идеями! Надо  это было им   для лучшей звукоизоляции, и также давало возможность повысить качество звука за счет увеличения мощности используемой звукоаппаратуры! Ну и пусть – ведь затем же  это «мучение» с ячейками прекратится! После недельных поисков по окружным станциям в магазинах, где у Феклы были знакомые, Модесту с Сергием удалось настрелять  недостающее  число ячеек и восполнить пробел.

Когда все ячейки-заготовки были  в наличии –  Сергий, наконец-то,  приступил к их раскрашиванию, в соответствии с подобием изготовленной уменьшенной модели помещения. Посоветовавшись с Модестом, он  решил придать помещению такую цветовую гамму, чтобы у стоящего на полу наблюдателя (спектэйкерса – как выражался Сергий), создавалось впечатление «присутствия»… на морском дне. Ему для этого нужны были краски четырех оттенков голубого, стольких же оттенков зеленого и еще трех оттенков желтого – этого было вполне достаточно. Сложность заключалась в обеспечении режима полной пожарной безопасности (Модест, словно  предвидел судьбу дома культуры, но что-то все-таки проглядел)  – для чего ячейки, бывшие самими по себе не  горючими, но все-таки могущими заняться огнем в самой непредвиденной ситуации, предварительно  пропитали специальным составом, придающим им дополнительную пожароустойчивость - после чего их просушивали. Необходимо было также использовать краски на основе негорючих материалов: подходила больше гуашь на воде, а другие типы красок, особенно масляные и нитроэмали, полностью исключались.

Пока Модест доставал компоненты для пропитки нужного состава, да краски требуемых оттенков, специальный негорючий рыбий клей  Сергий занимался другим. Он  разрисовал сделанную  линованной на такое же число квадратиков, что и число имеющихся ячеек модели помещения из бумаги. В итоге, он был доволен  своей работой. Теперь надо было перенести цвет каждой «ячейки» модели, в соответствии с принципом подобия на пронумерованные ячейки.

Работа пошла – варили клей, Модест  с набежавшими добровольными помощниками начал расклеивать пронумерованные ячейки по местам,  в соответствии с моделью. Сколь ни шокирующими были каждые очередные поступки Модеста, казалось полностью лишавшие его былого авторитета, но тем больше вызывал он, напротив, у отдельных личностей уважения  самоотверженностью. Даже у Вареньки (глаза против воли руководителя хора – Митрофана Семеновича) опять обрели благосклонное к нему, но иное, чем ранее, выражение.  Цвета их радужек выравнивались, как бывало всегда, вместе с исчезающей степенью тревоги! Окружающие Модеста люди непременно попадали под его деловое обаяние - им казалось, что, если что-то не так, то Модесту просто   не везет.  В три дня им сия каторжная работа была полностью завершена!

Несколько дней надо было, чтобы свежая краска просохла - помещение проветривалось, обновлялась, где на то была необходимость, электропроводка,  писалось Сергием красочное объявление. Первую дискотеку решено было провести бесплатно, со свободным для всех желающих входом. Билеты же последующих – платные,  решено было заказать их красочными, пооригинальней.

Работу по изготовлению партии билетов полностью брал на себя  Сергий – у него сохранились кое-какие связи в полиграфическом цехе  завода, где он когда-то работал. К самому началу февраля весь заказ, о пятистах красочных жестких раскрывающихся, как открытка, корочках входных билетов,  лежал перед Модестом. В них было немного цветов – всего три: именно такую цветовую гамму, диктовала конкретная сумма, которой он располагал со своими подвижниками. Даже так это влетало в копеечку!

С утра пока в углу комнаты  досыхала красочная афиша – скоро ее надо будет вывешивать перед обновленным фасадом клуба, это должна быть вторая по счету, настоящая дискотека, с танцами. В отличие от  первой, которая была в прошлую пятницу и носила больше демонстрационный характер, во время которой звучала музыка Скрябина в положении на современную ритмическую и инструментальную  основу, отрывки вокальных экзерсисов Градского.

Такое «сидячее» времяпровождение многим было не по душе, хотя они относились с пониманием, но их тела все равно требовали разрядки. Ликовали только редкие любители качественной музыки и  уровня  неискаженной амплитуды, им послушать такое редко удавалось. Магнитофонные записи были просто отменного, головокружительного качества и вместе с аппаратурой они были предоставлены один раз напрокат, в порядке шефской помощи по договору, все той же стороной.

Танцевальная программа, собственно, ради чего  все и  затевалось, была намечена только на сегодня – вход  на дискотеку сегодня был еще свободным. Только  на ней было решено объявить о необходимости взимания платы за вход с тех, кто не был жителем станции - еще со всех, кто был под алкогольным или иным кейфом с целями погашения трат на ремонт и текущих расходов. И должна быть назначена ее конкретная сумма – это было неприятно, но необходимо. Но так будет временно, пока не окупятся траты за ремонт.

В три часа пополудни афиша была вывешена, хотя для станционных жителей она не несла никакой новой информации (все и так  обо всем знали) - через полчаса рядом с ней собралась праздная толпа. Начало дискотеки было назначено на восемь вечера, но за полчаса до ее начала едкий дым черными клубами густо повалил из помещения – занялся пожар, все вспыхнуло, как факел и за час дома культуры не стало.

Причины, несмотря на разбирательство спецслужб, пожара остались неизвестными – может, это был преднамеренный акт, а может,  чья та ошибка или случайность. Но фактом было то, что как раз ко времени  нашего приезда  от дома культуры мало что осталось (он выгорел изнутри  весь). Мне было известно из этой истории весьма малое: только то, что все (слава богу!) остались живы и целы, а на Модеста по суду все-таки повесили значительный долг. Истцом выступала… не администрация станции, как можно было предполагать, а взявший над Модестом шефство институт: их аппаратуры погорело на кругленькую сумму…

А я  думал, неужели образу Модеста во всех моих рассказах не найдется характерной подстановки?

 

 

 

Через время…

(вместо эпилога)

Я просто так, с полчаса сижу по окончании рабочей недели за своим столом. Передо мной чистый лист бумаги. Я люблю так сидеть перед листом бумаги и думать, а потом… пачкать его  чернилам. что-то записывая. При этом, несмотря на обилие средств фиксации собственных мыслей, мне понравилось с некоторых пор писать на бумаге для себя ни шариковой ни гелевой, ни какой бы то,  а именно чернильной авторучкой со звонким «паркеровским» пером, заправленной свежим черными чернилами! Да,  обязательно по белой, гладкой нелинованной бумаге (такое вот эстетство)... именно так я, действительно, бываю полностью сосредоточен и самоуглублен. Так произошло с тех пор, как мне презентовали особую ручку (она внешне мало чем отличается от других), но  ей я записываю разные отвлеченные мысли. А для конкретных, деловых записей, пользуюсь обычной ручкой с гелевым вкладышем. Я сейчас не один из  задержавшихся, хотя рабочий день (с ним и  вся неделя) на сегодня в организации  окончены - иногда возникают из полутьмы одинокие, блуждающие лица. Меня совсем не беспокоит нездоровое внимание их любопытствующих взглядов  через плечо – к этому я привык:   вкладываю в левую нерабочую руку любимое «философское» стило  и творю им…

Но в тоже время я продолжаю  изучать не разобранные скопившиеся за день не вполне важные, тем не  неизбежные деловые бумаги (важные   я отложил ранее в зеленую мягкую папку, чтобы просмотреть  их отдельно – в ближайшее время). Человек - я незначительный, но есть некоторые  бумаги, которые я никогда не решусь  «обрабатывать» в половину  возможных ресурсов). Левой же – я творю себе потихоньку, но стоит  почувствовать периферийным зрением «излишнее» внимание к своей персоне, так в то же мгновение перехожу левой рукой на зеркальное либо перевернутое письмо, чтобы никто не понял, что рождается испод моей левой!

 Я и сам  это потом с трудом разбираю, но если  перечитывать сразу,  в тот  вечер,  то ничего – память такое допускает. Иначе  все то, что  записал, уйдет в космос или равновеликий с ним астрал (мир коллективного творческого бессознательного). Это - не беда: потом кто-нибудь (или сам я) воспользуется этим, ставшим  обезличенным – главное в жизни не пропадает.  Я уверен, что  я, как   и миллионы совсем не оригинален -  управляем «надличностным». Все главное о нашей жизни или под его «диктовку»  сказано и записано, или  будет проречено позже, и обязательно где-то «осядет».

Но, тем не менее, я все думаю и пишу... не знаю, зачем, и о чем:  может когда-нибудь это будет какой-нибудь  сюжет, либо четверостишие или еще что… вот сегодня, после работы, когда все уже разошлись, меня посетили некоторые воспоминания и я вспомнить давнее прошлое и записал:

«Милая, Юла!

Я хочу каждый вечер желать тебе спокойной ночи!

Хочу, чтобы каждое утро для тебя стало светлым!

И чтобы днем  хранила тебя голубоглазая доброта…»

Зачем все это… я посидел еще немного: все бумаги мои  перлюстрированы – мысли «запротоколированы». Я глянул на зеленую папку…

Наконец,  можно идти домой, где я, сидя за столом заниматься  тем же самым, «плоскими» бумажными делами, когда за окном улыбается солнышко и природа готовит себя к торжеству -  это кажется, несколько, утомительным занятием.

Тем более, когда за окном не во всю, но  торжествует весна, очередная, но, несомненно, самая лучшая, откровенная и дерзкая - в теле творится нечто непонятное, но более мудрое, чем  самые заумные мысли! В такие минуты  хочется только идти вперед  (неважно, зачем и куда -: просто   вперед!)  утомить себя в ходьбе.  Главное, ничего не пропустить – знать все, что творится на лицах людей, в чистых, после зимней линьки небесах,   понять… о чем  перекликаются птицы.

Я торопливо покидал оставшиеся на столе бумаги по папкам - затем рассовал эти папки подальше в ящики стола и решительно поднялся. Выходя, улыбнулся дежурному оператору широкой улыбкой – ее рабочая смена  началась с полчаса назад. Она казалась симпатичной, чего   раньше я не замечал: явно прочитал в ее взгляде доброжелательность и какие-то невысказанные слова.  Хотя, я не «телепат», но, сейчас жалею о том что не стал. Но скорее всего, в ее ответе никаких мысленных посланий  не было – важно ли то?

К тому же, если бы это и стало бы  возможным – облегчило ли это мне жизнь –сегодня я должен  оставаться  один. Иначе, мне  не понять  себе, и не принять этого  настроения, которое бывает  раз в году по весне!

Я сбежал вниз по лестнице (я уже забыл, как по ней, когда-то волочил кого-то конвой)  с шестого этажа на улицу и вдруг ощутил, что я «пьян»! Конечно, от воздуха! Из чего  он соткан и почему он не бывает таким каждый божий день?

Обычно  он бывает  разным: то уставшим, то бодрящим, то мрачным, то сырым – но, из каких же ноток он сотворен сейчас? Неуловимый букет, как раз в самый раз для «философа». Творца моделей, мыслей, ума и всякой ерунды! Чем, казалось, я был  ближе к истине, тем на самом деле я   удалялся от разгадки тайны - тем неуловимей становился  неповторимый букет!

Казалось, что он  на ноздрях, близко – они разлетались в стороны от предчувствия угадывания его, как крылья тетерева на токовище! Мне  казалось, я был уверен в том, что найду, наконец-то , ответы на все  волнующие вопросы, буду способен на это или хотя бы намечу верные пути поиска – но я понял, насколько  ошибался, предав забвению целый пласт, отворот своей природы.

С другой стороны, я  сомневался в том, и мои сомнения усиливались во мне: «до каких пор  будет одновременно позволяться быть в центре эксперимента и продолжать осуществлять его над собою? Что  здесь не так?»

Мне казалось, что я способен буду скоро «улететь» на  крыльях-ноздрях – так велик был их размах, так широко они разлетались по сторонам при каждом глубоком вдохе! Я ощутил, как сильна во мне физиологическая составляющая  – ее некоторые люди ошибочно именуют «лукавым» в себе. Но это же мы! Это внутри каждого из нас, а не на пыльных страницах апокрифов – будем же честны перед собой! Не будем лицемерами в главном!

Это правда, если хотите познать истину,  истребите, расстаньтесь с зовами естества, своего тела. Но на этом пути можно лишиться целого пласта ценных  ощущений в себе! И будешь ли ты после этого прав и, по-настоящему, счастлив? Ведь в мире отвергаемых  физиологических ощущений кипят и клокочут  информативные факторы поведения личности, из остро ощущаемых запахов, целые симфонии звуковых оттенков, ошеломляющие комбинации тепла и холода по коже твоего лица, множество  не познанных тактильных ощущений…

Забыв их, не лишишься ли мы права быть беспристрастными регистраторами?

Я знал, когда во мне просыпаются подобные мысли, то значит, что моя психика, обычно, послушная, «лабильная» до тех пор, становится  подвержена разрегулировке - куда-то  «улетает».

Ее статус в подобные минуты можно  восстановить, лишь утомив тело, например, длительной, многочасовой ходьбой по особым, незнакомым прежде, маршрутам, которые я  прокладывал мимо незнакомых цветных окон, в которых гостеприимно  загораются вечерние лампочки в цветастых абажурах люстр и массивных канделябрах. Следуя этим маршрутам, я растворялся   в обретающих сумеречную загадочность  лицах прохожих.

Никаких знакомых моя интроспекция видеть была в такие минуты не способна: все ежедневные разговоры бывают либо банальны, либо лишены смысла – но не сами люди. Они шли встречным потоком – глаза их иногда зажигались, но чаще молчали.

Через  часа три я забрел не понятно куда, ноги устав, напряженно гудели - постепенно вернулась возможность и потребность самоуправляемости, необходимость медитации… Я понял, что моя весенняя сумятица  лишь, свойственные человеку шум и хаос (обычный фон  сознания) — они исчезают,  после этого в  наступает величественная тишина.

Вы, конечно, можете покрутить, слушая меня у  виска, но, именно в этой тишине любого   способно посетить озарение, которое только и «выправит» наши мозги и привнесет в их страдающий мир толику гармонии.