МУКА СМЕРТИ

Этого фильма мы ждали долго. Младшие из нас – всю жизнь. А некоторые так его и не дождались.

Некоторые – это моя бабушка Циля Йонтелевна Косая. Она умерла, не увидев этого фильма. При жизни у бабушки была возможность посмотреть его, но, наверное, ей что-то помешало, когда его показывали по телевизору в первый и единственный раз. Помешало что-то очень важное и непреодолимое, как, к примеру, отсутствие телевизора. Конечно, тогда трудно было предположить, что бабушка не доживет до следующего показа и не доживет – как вы думаете? – всего каких-нибудь четырех дней.

Мы уже собрались у телевизора, хотя до начала еще есть время, и пока передают последние известия, можно сделать звук потише, или дедушка слушает? Да, дедушка всегда слушает последние известия. Каждый день, уже в течение четырех дней. А до этого он их не слушал три месяца, пока был с бабушкой в больнице. Но в понедельник они вернулись домой. Дедушка стал слушать последние известия, а за бабушкой ухаживали мы. Ухаживать было несложно. Нужно было только смочить тряпочку в формалине и положить бабушке на лоб. Потом еще раз смочить. Вообще, смачивать почаще. Иногда кто-нибудь из нас укрывал бабушку простыней, а кто-нибудь раскрывал ее. И кто-то целовал ее в сложенные руки, а кто-то – в щеку. Те, кто целовал в щеку, не могли сдержать слез – формалин ел глаза. Потом все садились к телевизору и слушали последние известия.

Бабушка умерла первой. Еще жива была ее старшая сестра, Блюма Йонтелевна, и ее младшая сестра, Фаня Йонтелевна. Они жили в разных городах, одна – а Житомире, а другая – в Сыктывкаре. И сегодня, сейчас они, думаю, тоже сидели у телевизионного экрана. Все наши родственники, дальние и ближние, во всех своих городах и городишках, сидели у экранов и ждали. Бабушка, казалось, тоже сидела с нами. Это ощущалось так остро, как будто было реальнее реального – вторая реальность, которой нет, которая недоказуема, но она ощутимее первой. Бабушка ждала с нами, не сводя глаз с телеэкрана. Только не было ее тела. Ее тела, которое мы отвезли на кладбище и там закопали. Мы сделали это, подчиняясь какому-то общему правилу, хотя этого нельзя было делать ни в коем случае. Надо было оставить бабушкино тело дома, у нас трехкомнатная квартира, мы бы выделили одну комнату, и там положили бабушкино тело. Я бы заходила к бабушке часто-часто, куда чаще, чем при жизни, и целовала бы ее руки. Холодные руки, которые я так внимательно разглядывала, сидя у гроба. Я хотела непременно запомнить, на какой именно руке, на каком именно пальце у бабушки перерезано сухожилие – палец в форме буквы «Г». Я целовала неподвижные руки и запоминала изо всех сил. Я целовала поврежденный сустав на этом пальце. Мне казалось, что прозрачная кожа бабушкиных рук присыпана тонкой белой мукой. Это была мука Смерти. Мне хотелось, чтобы там, но том свете, бабушка пекла в это время лепешки, потому что это означало бы, что есть тот свет, и есть, кому там есть лепешки. Пусть это мука Смерти для нас – для тех, кто ест там бабушкины лепешки, это, может быть, просто мука. Ее замешивают на воде, разбивают туда яйцо, добавляют соль и сахар...

Вот уже побежали титры. Это начинается фильм, которого все мы ждем. Время перед началом этого фильма растянулось так, словно хотело вместить в себя еще двадцать лет ожидания: двадцать лет с того дня, когда впервые показывали этот фильм, и двадцать лет – после бабушкиной смерти.

Титры, титры.

Да, я не помню, на какой руке и на каком пальце у бабушки было перерезано сухожилие. Я не запомнила это за всю ее жизнь, и теперь не запомнила это за всю ее смерть. Это будет мучить меня, и если даже существует тот свет, и я увижу там бабушку – это будет мучить меня и там, ведь тело бабушкино мы закопали в землю, и мне никогда уже не посмотреть на ее пальцы.

Это – первый кадр фильма: украинские хаты, зеленые сады в черно-белом изображении нашего телевизора, куры...

Все, смотрим фильм.

Мы смотрим его здесь, и все наши родственники в разных городах, и две бабушкины сестры, тетя Фаня и тетя Блюма, в Житомире и Сыктывкаре, и еще очень много людей, и наша бабушка, она с нами, она смотрит этот фильм, она так хотела его посмотреть. Жаль, что тут нет ее тела, ведь тело тоже имеет право присутствовать и смотреть, пусть даже не видя.

Когда мы думаем про бабушку, мы думаем про ее тело – в этом-то вся суть. Что – фильм? К чему фильм, о котором мы все говорили так много, это было семейное счастье еврейских вечеров, или семейное еврейство счастливых вечеров – маленькое, семейное, еврейское...

Да, бабушка родила в 1940 году дядю Яшу, и спасала его всю войну, и лечила его от дизентерии. И когда он вырос и женился на тете Броне, бабушка не любила свою невестку точно так же, как тетя Броня не любила свою свекровь.

Еще один кадр из фильма: ветер треплет занавески, в зеркале отражается пустота, там не отражается кинокамера, - почему она там не отражается, я хочу это знать, я хочу это знать! Почему в зеркалах никогда не отражается оператор с кинокамерой? Я не могу этого постигнуть.

В полированной поверхности нашего стола не отражаются лепешки Смерти, блинчики Смерти, запеканки и торты Смерти, которые печет теперь наша бабушка не для нас. Там отражается зыбкая голубизна черно-белого экрана. Мы смотрим туда, затаив дыхание, хотя знаем сюжет фильма наизусть: он передавался в нашей семье из поколения в поколение, как миф, его рассказывали друг другу за праздничным столом и детям перед сном, и дети вырастали, но в мире ничего не менялось. Сердца всех так же согласно и жарко бились, приближая тот кадр, когда – вот, сейчас, смотрите! – дядя Яша под руку с тетей Броней пересекут пыльную улицу, потом свернут за угол и сейчас же из домика напротив вывалится праздничная толпа в украинских нарядах.

Тогда они приехали отдохнуть в Канев, это родина нашей бабушки, там родилась она и ее сестры – тетя Блюма и тетя Фаня. Вы бывали в Каневе? Если да, все равно вы мне не поверите, ведь этого города просто нет, совсем нет и никогда не было. Никогда не снимали на его улицах веселого кино, никогда не приглашали прохожих принять участие в массовках, никогда не гуляли по его улицам праздно дядя Яша с тетей Броней и никогда не соглашались они сняться в кино, надеть украинские костюмы и под руку пересечь пыльную каневскую улочку.

Потому что не было города Канева, не было никогда. Те, кто живет сейчас в Каневе, могут со мной не согласиться. Но его не было. Я не жила там маленькой девочкой. Бабушка с дедушкой не познакомились там в парке над Днепром. Не родились там ни тетя Блюма, ни тетя Фаня. Не снимали там веселого кино. Не строили там Днепровскую ГЭС. Черешни, которые наливались соком в начале века над головой моей маленькой бабушки, съедены, а косточки сгнили в земле.

Никогда не существовало телевизоров, тончайшего стекла экрана – разбей стекло, когда тебе захочется потрогать тех, снующих и живущих с той стороны стекла, разбей экран, и ты поймешь – ничего не было.

Мы ждали этот фильм всю жизнь.

Мы дождались его.

Уже остыл голубой экран.

Уже, должно быть, остыли лепешки Смерти, испеченные бабушкой – прошу к столу.