НЕМЕЦКАЯ КУКЛА

Дядя Натан был старше дедушки на двадцать два года. Он так и не женился, потому что ему пришлось заменить отца дедушке и другим младшим детям. На фотографии его еще можно различить, хотя сделать это с каждым годом все труднее. На некоторых, покрывающихся бронзово-зеленой пленкой карточках, дядя Натан еще различим как светлый блик, как пятно на позеленевшей медной пластине, возникшее случайно, по прихоти темных и тусклых зеленых пятен. Дядя Натан потому и сохранялся так долго на этих слабых семейных фотографиях, что был лыс, и его голова выходила большим светлым шаром рядом с темными шевелюрами младших братьев. Дядя Натан был лыс всегда, потому что на этих нескольких снимках он был неизменен – после войны, но до своей смерти он, наверное, уже не менялся, и гладкая лысина навсегда избавила его от седины.

Но, конечно, седеют брови, щетина на щеках и подбородке, - присыпанные в молодости жгучим черным перцем, постепенно они вянут и провисают, а перец сменяется серой солью в частых складках кожи. Седеют волосы в носу и ушах, и маленькие усики под носом по моде тех лет – такие усики были и у Гитлера, и все младшие братья вслед за дядей Натаном носили такие усики.

Именно дядя Натан принес с войны эту куклу. Он подобрал ее где-то в Германии, но два поколения детей, которые успели родиться в семьях его младших братьев, так и не узнали ничего о том, в каком городе, на улице или в доме, и как именно была найдена эта кукла, в какой позе она лежала и что было на ней надето в тот день, когда ее нашел дядя Натан. Дядя Натан умер до того, как народились первые дети, ничего не рассказав, и поэтому все называли ее просто «немецкой куклой». И если девочки, родившиеся вскоре после смерти дяди Натана, еще время от времени играли с «немецкой куклой», то уже старшим дочерям и младшим сыновьям этих девочек не позволялось даже прикоснуться к ней. Кукла сильно постарела. Пальцы на руках и ногах раскрошились, краска отерлась, но глаза куклы были по-прежнему замечательны: большие, серые, с поволокой, и под настоящими густыми ресницами, сделанными, очевидно, из человеческих волос, эти глаза не только открывались и закрывались. Девочки, которым довелось играть с «немецкой куклой», помнили, что кукла могла поводить зрачками слева направо и справа налево, закатывать глаза к потолку и опускать их долу. Хотя, повзрослев, они могли об этом и позабыть. А другие дети об этом не знали, потому что им никогда не давали куклу в руки.

В то же время кукла была сомнительной семейной реликвией – конечно, она сидела на верхней полке книжного шкафа и с нее временами сдували пыль, с ее голого выпяченного животика, но никто не додумался сшить кукле платье или хотя бы трусики, это просто не приходило в голову выросшим девочкам в их многотрудной и беспросветной жизни, и так же точно это не приходило в голову их мамам, уже совсем стареньким, которые видели эту куклу вскоре после войны и могли еще, наверное, вспомнить, что же было на ней тогда надето. Шить на кукол было совсем не принято в этой семье, но туманные части истории этой куклы доходили до детей, подраставших под ногами, как-нибудь за праздничным столом или во время болезни, когда детей кормили с ложечки и рассказывали им, на взгляд взрослых, что-нибудь отвлекающее. Но из всех этих рассказов выходило только, что там, на шкафу, сидит «немецкая кукла», с которой нельзя играть, потому что она очень старая, ее привез с войны дядя Натан, дедушкин брат:

- Помнишь, я показывала его тебе на фотографии?

Да, давясь картофельным пюре, я вспоминала лысую голову на фотографических карточках с медленно, но верно пропадающим изображением, лысую голову, к которой я не испытывала ни жалости, ни любви. Я бы насмеялась над таким человеком, если бы встретила его на улице, и мне было неприятно, что у меня когда-то был дядя с абсолютно лысой головой – от этого я начинала чувствовать себя слабой, маленькой, поруганной и обессилевшей, и картофельное пюре вставало поперек горла. Мама трогала губами лоб, и мне на лицо падали ее волосы, теплые и сухие – у меня поднималась температура.

Потом мама выходила из комнаты, возвращалась вновь, горячий гоголь-моголь в стакане обжигал пальцы, всплывающая перед глазами фотография покрывалась непроглядной пленкой, голова дяди Натана угадывалась как блик, остывшее картофельное пюре стояло по утрам на табуретке возле дивана, «немецкая кукла» с верхней полки смотрела своими равнодушными серыми глазами сквозь стены – на далекую родину, по вечерам в ее блестящих глазах отражались две крохотные люстры...

Однажды утром я встала с постели и поняла, что могу, почти не приподнимаясь на цыпочки, протянуть руку и достать куклу с верхней полки. В квартире было тихо и на улице тоже, потому что стояли какие-то короткие школьные каникулы и был тот час, когда родители уже ушли на работу, а дети еще не проснулись от своего утреннего сна.

И я взяла «немецкую куклу». Она была вся в пыли, я обтерла пыль руками и разглядела, что у нее красивое лицо четырнадцатилетней девочки с крепкими щеками, - такой девочкой была, кажется, моя мама, и все сестры и родственницы ее, - и тело пухлого годовалого младенца с перевязочками на ручках и ножках, с выпяченным животиком. Меня покоробило это.

Но потом я увидела, как эта кукла может водить из стороны в сторону своими широко открытыми глазами, заводить их к потолку и прикрывать густыми мягкими ресницами, сделанными, должно быть, из человеческих волос. Я потрогала куклины косы – все еще тугие, заплетенные, верно, тем ребенком, который в последний раз держал ее, перед тем как потерять в незнакомой мне военной Германии. От неловкого моего движения косы остались у меня в руках – клей, которым был приклеен паричок, со временем пересох и превратился в темные сухие бугорочки, которые ничего уже не могли связать и соединить, и паричок снялся, будто шапка. Кукла ничего не заметила, глаза ее все так же поворачивались из стороны в сторону, и едва стершийся румянец покрывал полные щеки. Лысая голова куклы была в пятнах и наростах сухого клея, и вдруг там, где шея переходит в затылок, я обнаружила штамп. Это была отчетливая шестиконечная звезда, и вокруг – крохотные буквы, очевидно, название фирмы или кукольной фабрики, или чего-нибудь еще. Я быстро перевернула куклу, пытаясь хоть теперь найти в ее красивом лице какой-нибудь знак, или намек, но лицо опять было безмятежно, и глаза были широко открыты и смотрели мимо меня все так же равнодушно – на далекую родину, в Германию...

Я лержала в руках эту лысую «немецкую куклу» и лицо ее казалось мне почти высокомерным, и пыль покрывала ее туловище годовалого младенца. Ее привез с войны дядя Натан, который был старше дедушки на двадцать два года, и так никогда и не женился, я помню, мне рассказывали о нем, он заменил отца дедушке и другим младшим детям. И не им ли он вез с войны, из горящей Германии эту куклу? Нет, конечно, не им – они к тому времени тоже выросли – все, и воевали на войне – все, и не все вернулись с войны.

Но кукла – лысая, как был лыс дядя Натан, лежала на моем одеяле, и в ее глазах серой пеленой стоял дым, и фотографии, рассыпанные по ящикам и альбомам, затянутые дымной поволокой и жирной пленкой времени – не оставляли больше светлого пятна.