ПЕТУШОК

Во дворе первого в ее жизни дома росла вишня, и возле вишни была деревянная скамеечка – крошечная, как раз такая, чтобы на ней уместиться двухлетней девочке.

И ее первое воспоминание – с этой скамеечки: по двору идет тетя Соня, ее живот обтягивает фартук, сшитый из спинки старого выцветшего халата, под фартуком выступает ситцевый подол, и тоже выцветший, пахнет потом, взрослым потом, от которого трепещут ноздри, дыхание становится прерывистым, жадным. Она не раз, оставшись одна и убедившись, что никто ее не видит, обнюхивала себя, но никакого запаха не было, увы. От всех ее платьиц пахло только пылью и солнцем, и один запах листьев грецкого ореха напоминал ей иногда о взрослом поте.

По двору идет тетя Соня, в руках ее дергается белый петух, тетя Соня держит его вниз головой, за желтые растопыренные ноги, и красный гребень, неприличный, постыдный гребень болтается внизу и притягивает взгляд, хотя она запрещает себе смотреть на него, пока тетя Соня не скрывается в огороде, за углом их дома.

Еще не успело рассеяться вокруг нее облачко взрослого запаха, как тетя Соня прошла обратно, и петух в ее руках так же висел вниз головой, и на белых перьях было несколько капель крови – как вишни. Тетя Соня на миг загородила своей большой цветастой спиной дверной проем, а потом исчезла в темноте коридора.

Проходит время, темное, как провал, может быть, как разрыв между временами, не имеющее ни долготы, ни краткости, и вот она уже в этом коридоре, и смотрит вверх, на пустой потолок, и в пыльноватом сумраке, пронизанном запахом отсыревших в подвале старых вещей, летают белые перья, медленные и в какой-то миг почти прозрачные, а когда она заходит в комнаты, желтые от солнца, перья парят и там, летают над белыми покрывалами диванов и цветастыми подушками, над гладким полом и над ее головою, темной, как перезрелая вишенка, запрокинутой вверх.

Дверь кухни прикрыта плотно, и сквозь рифленое стекло она видит только, что там все бело и что-то движется, голоса тети Сони и бабушки тонут в белом, но сквозняк выносит перья в щель под дверью, и они разлетаются по квартире, все, кроме одного большого, тяжелого пера. Она берет это перо в руку и выходит на крыльцо. Оттуда видна ее вишня и пустая скамеечка, белые куры, бегающие по двору, белый оштукатуренный угол дома, черная земля огорода, там неразличимы редкие капли крови, упавшие, как вишни, которые никто не подобрал, и слетевшее им вслед запачканное перо.

В это время что-то происходит в доме, сквозняк захлопывает входную дверь, и она остается на крыльце совсем одна, с тяжелым пером в руке, и чувствует себя старше всего этого мира, устроенного как-то нелепо и неловко, как неудачно заданная загадка, отгадать которую не составляет никакого труда, да и не интересно... такое желтое солнце. Почти материнская жалось к этому миру расширяет ей сердце, и желание сделать что-то для всего этого, защитить или исправить, или наполнить другим, настоящим смыслом, возникает в ней. Тогда она склоняется и своим белым перышком начинает подметать каменное крыльцо, стараясь делать все, как бабушка, и гонит к ступенькам несколько крошечных камешков, не разгибаясь под тяжестью того невесомого, что взвалила на себя.

Потом чисто подметенное ею крыльцо осталось где-то, потом его снесли вместе с домом, они давно уже жили на другой улице, ей было лет восемь, к тому времени вообще сохранилась одна только вишня и, как ни странно, детская скамеечка под ней.

Это было жарким летом, она выпросила, чтобы бабушка купила ей на базаре живого цыпленка – ей хотелось пушистого, желтенького, но бабушка согласилась на молодого петушка, и теперь он, связанный, сидел в сетке, свесив набок удивленную голову. Она мечтала, как петушок будет жить у нее на балконе – они как раз проходили мимо нового стадиона, где росла у ограды вишня и под нею была скамеечка – как она станет выводить его гулять во двор. И вечером, действительно, она вывела своего петушка погулять – бабушка привязала к его желтой ноге длинный бинт, белую марлю – за эту марлю она и водила петушка по двору, а все дети, какие только оказались в этот момент на улице, бежали за ней, и петушок, оглушенный, перепуганный, пытался тоже бежать – но она держала его за марлю. Потом отвела петушка домой. К обеду следующего дня он ей уже надоел, он не мог катать на себе кукол и больше не хотелось выводить его гулять за длинный бинт.

Тогда бабушка опять связала петушка и послала ее к тете Соне, недалеко, через улицу, и она несла петушка на руках, он грел ее в такую жару, вздрагивал, словно еще не оправился после вчерашней прогулки. Тетя Соня положила его в таз и быстро – раз-раз – на алюминиевые стенки упало несколько вишен, тетя Соня положила петушка в мешок и она по той же улице отнесла его обратно, к бабушке.

Пыль. Солнце. Пустые и скучные дворы. Белые перья опять летают по квартире, лезут в рот. Лезут в рот...