ПОРТРЕТ ТЕТИ МАРЫ

В квартире двоюродной дедушкиной сестры тети Бази было просторно от маленьких и стареньких многочисленных предметов, расставленных, развешенных, разложенных где только можно по всей квартире, но каждая вещь имела свое постоянное место. Тапочки имели свое постоянное место, и когда вы надевали их на ноги, ваши туфли ставились строго на место тапочек. Прихожая была темная, но дверь в большую комнату – гостиную – была открыта, и там стояла пыльно-солнечная пустота, затекая в пыльно-темную прихожую. Там, в комнате, на стене напротив двери в прихожую, между двух окон, зарешеченных хлопчатобумажным тюлем, висел в деревянной раме под стеклом фотографический портрет. Он был большой и напоминал зеркало, как своими размерами, так и своим местоположением. Он и был немного зеркалом: в его стекле прозрачно отражалась вся комната, серванты, шкафы и диванчики, и дверь, открытая в прихожую, и намек на прихожую за этой дверью. На портрете была тетя Мара, умершая дочь тети Бази. Она смотрела с портрета, как искусственный цветок, на входящих в комнату. Она была очень черна по сравнению с белым фоном портрета: черна была ее длинная шея, красивая и сильна, как у женщин из парикмахерской, демонстрирующих прическу. Ее лицо было резко направлено на входящего, и так как фотография была сильно увеличена после смерти тети Мары, то черты ее лица несколько расплывались, хотя можно было угадать фигурную линию, очерчивающую ее полные губы, и длинный, сложного рисунка, нос. Глаза тети Мары чернели распахнутыми ресницами, на которых, казалось, было чересчур много черной туши, и смотрела она уверенно и ожидающе, и вокруг лица были запечатлены крутые кудри жестких волос.

Вдруг в портрете происходило легкое шевеление на фоне неподвижного лица тети Мары: это вставал со своего кресла дядя Давид, вставал, отражаясь в стекле тети-Мариного портрета, и в тапочках, представляющих собой аккуратно, неровно отрезанные валенки без голенищ, шел в коридор. Дядя Давид был последним мужем тети Бази, они поженились уже после всего, после смерти жены и детей дяди Давида, после смерти тети Мары, но казалось, что вдвоем они прожили в этой квартире долгую-долгую жизнь, золотую свадьбу, были здесь молодыми и здесь состарились. И что портрет тети Мары - это не портрет умершей дочери тети Бази, а портрет молодой прабабушки, свидетель детства и юности тети Бази, помнивший ее родителей озабоченными молодоженами.

Портрет – единственное белое пятно в их выцветшей квартире, где потемнел фарфор чайных сервизов и праздничные дни полиняли на белые скатерти, где пожелтели страницы всех до единой книг из книжного шкафа, и тюлевые занавески под действием времени и солнца приобрели цвет слоновой кости.

В прихожую их не заглядывает солнечный луч и луч электрической лампочки: почему-то там нет лампочки, давно уже нет, и в прихожую просачивается только свет из комнаты или кухни, или из ванной – через окошко, выходящее из ванной на кухню, расположенное под самым потолком. Тетя Базя и дядя Давид, шаркая, сталкиваются в прихожей, как летучие мыши, в полумраке, потому что они – единственные вещи в этой квартире, которые время от времени покидают свое постоянное место: дядя Давид иногда покидает кресло, а тетя Базя – кухню, и они идут навстречу друг другу, и сталкиваются в прихожей, старые, как будто приближаются к бриллиантовой свадьбе, еле двигающие руками и ногами, в одинаковых очках с круглыми линзами. В этих линзах плавают их глаза – круглые, обесцветившиеся, с беспомощными блекло-желтыми белками и расплывающейся радужной оболочкой. Они почти не говорят друг с другом, так как в их квартире стоит слишком густая тишина, действующая на человека сильнее любого разговора, да и уши их, тети Бази и дяди Давида, заросли жестким седым волосом, потому так преувеличенно-громко стучат о тарелки их ложки, когда они завтракают, обедают, полдничают или ужинают овсяной кашей на воде с творогом на уголочке кухонного стола, на клеенке, вытертой тряпочкой, на табуретках, на которых сидела еще Марочка, когда была маленькой, а тетя Базя кормила ее с ложечки овсяной кашей, и когда Марочка ходила в школу, и училась в техникуме, и работала на заводе, в заводоуправлении, и когда Марочка выходила замуж, и когда она лежала в больнице, и когда она потом умерла...

Ложки стучат о тарелки все громче, потом еще стучат маленькие ложечки о стаканы, стаканы – о блюдца, потом вся посуда стучит друг о друга в раковине, и капают из неисправного крана капли, стуча по фарфоровой тарелке, из которой еще Марочка, кап-кап-кап, капли такие прозрачные, такие мелкие, такие чистые, словно это бриллиантовая свадьба капает из крана.