СЕРЕБРЯНАЯ ЛОЖКА

Пока ты была мала, так мала, что твой тогдашний возраст казался тебе почти неподъемным и ты думала, что старше земли и воздуха, и всех заборов, домов, шелковичных стволов и даже пирамидальных тополей... Так вот, пока ты была мала, ты почти ничего не ела и не пила – изо дня в день, словно жила воздухом, который был настоян на листьях грецкого ореха, на незрелом винограде, обвившем кухонное окно, алыче, розах... на всех цветах дедушкиной клумбы, разбитой под тем самым окном с розовыми стеклами.

Есть дети, которые никогда не хотят пить, никогда не голодны, накормить их – сущее наказание. Когда тебя сажали за стол, ты становилась врагом всего этого мира – черных мух над клеенкой, пара, поднимавшегося над красным борщом, тефтелей, источавших горячий запах. И дедушкиных рук, подносящих тебе ко рту серебряную ложечку. Тебя душила любовь, покорные движения ложечки от твоего рта к тарелке, трясущиеся загорелые пальцы, опускающие ложечку, легкую, как перо. Ты сжимала зубы и ни одна капля борща не попадала тебе в рот, и ложечка стучала о зубы – тоненькая, она «съелась» другими, выросшими детьми – прежде их с нее кормили, аппетит у них был отменный, и дедушкины пальцы, которые всю жизнь переходили от детей к детям и от внуков к внукам, не тряслись так неостановимо, словно не сердце у дедушки должно было биться для поддержания в нем жизни, а пальцы – стучать друг о друга, выплясывать вразнобой, срываться, дергаться, дрожать.

Ты думала про себя, упорно не замечая этой глубокой тарелки, полной до краев красной овощной крови, что дедушка играет на каком-то музыкальном инструменте: этот инструмент называется серебряная ложечка, и на ней полно разных кнопочек, невидимых тебе, а видимых только дедушке. Тут какая-то тайна, и чтобы ее не выдать, дедушка трижды в день сажает тебя за стол, перед полной тарелкой, и начинает подносить ложечку тебе ко рту, чтобы ты думала, будто он тебя кормит. Но это все видимость, обман! На самом деле дедушка трясущимися пальцами нажимает невидимые кнопочки, и звучит музыка, удивительная, неуловимая, оставляющая следы там, где раскачиваются только верхушки пирамидальных тополей – музыка серебряной ложечки. Тебе она не слышна, а дедушка, должно быть, слышит ее, потому что, когда он отодвигает от тебя остывший и нетронутый борщ и берет тебя на руки с высокой табуретки, где ты сидела на двух подушечках, чтобы доставать до стола, - глаза его оказываются так беспомощны и влажны, и он вздыхает так тяжело, что вздох его пригибает к полу солнечные лучи, пробравшиеся сквозь виноград и розовое стекло.

А ты ходишь по кухне, стараясь набрести хотя бы на обрывок той музыки, которую дедушкины пальцы играли на серебряной ложечке.

Дедушка ведет тебя на улицу, к своей клумбе, над которой воздух – золотой от солнца и неподвижности, так что на нем еще можно заметить следы, оставленные музыкой, когда она вылетала сквозь розовое стекло и уносилась ввысь, незамеченная, не услышанная никем, кроме дедушки...

- Я пережил войны, - говорит дедушка кому-то из соседей, высунувшихся в окно, - пережил погромы и голод. В молодости я имел одну буханку хлеба на всю неделю, а из шестидесяти человек, поступивших тогда вместе со мной в техникум, окончили его только двенадцать. Я покупал ведро воды за два миллиона, вы помните такое, Клара Абрамовна?

Голос дедушки трясется, как его пальцы, и только цветы под тяжестью золотого воздуха не слышат его, тебе это видно очень хорошо – не слышат, не слушают!

- И голод на Украине, - дедушка проводит рукой по глазам, словно в них попал солнечный зайчик, - да, я видел детей, которым нечего было есть. Но чтобы сейчас! сейчас! ребенок отказывался от пищи, чтобы ребенок не пил больше глоточка, чтобы никогда не прикасался к хлебу...

Ты замечаешь, как седая Клара Абрамовна кивает из окна, и делаешь шаг к клумбе, чтобы постоять под теми воздушными тропинками, которые оставила в воздухе улетевшая музыка. Потом шаг и еще шаг: цветы смыкаются за тобой, и обратная сторона разноцветных лепестков оказывается темной, непроницаемой, и черная сухая земля под ногами затвердела корой – ты не оставляешь следа, а стебли вокруг тебя, как стволы. Где же клумба, та, что была видна тебе со стороны, где ее разноцветье, ее воздушность, ее ароматы? Запах сухой земли, жилистые стебли, среди которых тебе удается продвигаться благодаря своей почти бесплотности, и темный лепестковый свод над головой, который не пропускает солнца и того, золотого, воздуха. Тут ты спохватываешься, что не слышишь больше дедушкиного голоса, и зовешь:

- Дедушка!

Так тихо, что слышно, как в глубине земли ползут черви, и осыпается в их подземных коридорах земля.

- Дедушка! Я здесь!

Черви в земле замирают, словно прислушиваясь, и тишина бьется вместо сердца от страха, да ее не услышишь, тишину.

- Я на клумбе!

Нет ответа. Стебли, как стволы, и среди них – ни одной тропинки.

Тебе остается только ждать – голоса, ночи? Куда вдруг исчезла эта клумба, эта музыка серебряной ложечки, куда исчезло сердце, дедушка, куда делись его трясущиеся пальцы? Где Клара Абрамовна? Где ты...