ЯБЛОКО

Это было длинное одноэтажное строение, сложенное из красного кирпича, с плоской крышей и узкими окнами, расположенными высоко над землей, гораздо выше человеческого роста. Если обойти его со стороны школы, которая была повернута во двор глухой, без единого окна, стеной, - стеной спортивного зала – то в строении обнаруживалась обитая железом дверь, и три амбарных замка разной величины, на которые она была всегда заперта, висели один над другим. Недалеко от двери и бетонной плиты, лежащей перед ней наподобие крыльца, росла яблоня. Она была старая – от ее основания в разные стороны расходились пять или шесть веток, длинных, корявых и таких толстых, что правильнее было бы назвать их не ветками, а стволами. Каждый из этих стволов представлял собой как бы отдельное дерево, с множеством ветвей на конце. Листьев на яблоне было немного. В этом сравнительно новом районе, где все еще не было деревьев, способных отбрасывать тень в солнечные дни, яблоня сохранилась чудом – ее, очевидно, не вырубили, когда вырубали сады и сносили деревянные дома и сараи умирающей деревни, на месте которой был построен этот микрорайон. Яблоня никогда не цвела и на ней не было яблок.

Однажды вечером мы гуляли с тобой по городу. Вечер был июньский, очень светлый и малолюдный, от дачных участков, лежащих ниже двух последних многоэтажек, поднималась серебристая прохлада, еще держался в воздухе запах оцветающей сирени, лаяли собаки возле маленькой, но четко различимой будки охранника, вдали ехали пустые троллейбусы – здесь была конечная остановка сразу нескольких маршрутов. Мы говорили о чем-то незначительном и неинтересном, и в то же время нам не хотелось идти домой, и обоих не покидало ощущение, что дышать – гораздо важнее, чем говорить. Так мы прошли мимо одноэтажного строения и обогнули его. Было пусто, и никого не было возле яблони, хотя в другое время вокруг нее постоянно вертелись дети – было очень удобно карабкаться на ее корявые стволы-ветки, к тому же на ближайшей детской площадке из земли торчали только погнутые железные прутья. Яблоня стояла совершенно неподвижно, ни один ее листок не шевелился в спокойном воздухе, и мы подошли к ней, мы знали каждый изгиб ее веток, ведь когда мы были маленькими и только переехали в этот район, яблоня уже росла здесь, и было уже строение из красного кирпича, только школу построили позже. Каждый день, в течение многих летних месяцев, мы забирались на яблоню вместе с другими детьми – каждый облюбовывал себе отдельный ствол и «жил» на нем, и эта игра повторялась постоянно – теперь на стволах «жили» другие дети, и со стороны бывало очень странно наблюдать, как они часами сидят на своих стволах, почти не двигаясь и не разговаривая друг с другом.

Мы подошли к яблоне близко, и ты, рассеяно глядя на темную редкую листву, вдруг удивленно сказал:

- Смотри: яблоко!

Я подумала было, что тебе показалось, потому что никакого яблока не увидела, и вдобавок, хотя совсем не разбиралась в садоводстве, полагала, что для яблок было еще слишком раннее время – даже для самых маленьких. Но ты взял меня за руку и подвел к тому месту, откуда ты его увидел – и я увидела тоже. Оно висело среди листвы, маленькое и очень зеленое, куда более зеленое, чем листва, и при одном взгляде на него челюсти сковала кислая судорога, и у него была темная пушистая макушка – остаток цветка. Оно висело довольно низко, но прежде, чем я успела об этом подумать – ты протянул руку и сорвал его.

- Все равно бы сорвал кто-нибудь, - сказал ты у меня за спиной оправдывающимся голосом. – Все равно бы не дали созреть.

Я осматривала ветки, мне хотелось найти еще яблоки, но как я ни вглядывалась в листву, ничего не замечала, к тому же едва уловимо сгущались сумерки, листья становились сплошным темно-зеленым туманом и белым наливом вспыхивали на бледном небосклоне звезды.

Теперь уже не вспомнить, почему я взглянула на дверь, мне вдруг захотелось домой и, может быть, я непроизвольно взглянула на эту дверь, возле которой мы тоже часто играли, на стене возле которой рисовали мелом и три замка, запирающие эту дверь, знали наизусть. Замков не было.

- Туда можно войти.

Ты потянул на себя дверь, и она, тяжелая, тугая, немного приотворилась. Ничего нельзя было разобрать внутри, пока ты не нашарил выключатель на стене, и вспыхнула лампочка. Это оказалась небольшая комната без окон, посередине комнаты стоял низкий длинный стол из неполированного темно-коричневого дерева, и много стульев с гладкими кожаными сиденьями вокруг него. У стен располагались книжные шкафы со стеклянными дверцами, сквозь которые виднелось много книг в одинаковых черных переплетах. Ты попробовал открыть один шкаф, но он оказался заперт. И еще из этой комнаты вели две двери, они находились одна против другой и были такими же большими, как входная дверь, и точно как она обиты железом, и заперты на подобные же амбарные замки. В комнате, где мы находились, было так тихо, что делалось совершенно ясно: ни один звук из внешнего мира не проникал сюда, будь это детский пронзительный вопль или близкий раскат грозы, или сирена пожарной машины. Мы с тобой не сели на эти стулья и не коснулись этого стола. Электрический свет делал розовую кожу желтой и прозрачной, и я никогда еще не видела на твоем лице столько теней сразу: густых, легких, отчетливых и расплывчатых одновременно. Границы теней, пересекаясь, создавали сетку, подобную прожилкам на лепестке какого-нибудь цветка. Я хотела было сказать тебе об этом, но ты опередил меня, и заговорил, глядя в стену за моей спиной так, словно там находилось окно:

- Знаешь, когда ходишь босыми ногами в высокой траве, и трава касается икр и ты смотришь в небо или вперед перед собою, то начинает казаться, что это волосы скользят по твоей коже, волосы людей, успевших умереть за все время существования этого мира. Хочется наклониться, схватить эти волосы рукой и вырвать их с корнем, чтобы увидеть, как поднимается из земли лицо – прекрасное, истлевшее, никогда не виданное, мучительное, с почерневшей кожей и сладкой болезненной улыбкой всезнания на длинных губах, с остатками серьги в маленьком ухе, похожем на сухой свернувшийся лист... Но ты знаешь, - и это знание существует помимо тебя, принадлежит твоим рукам, твоим глазам, твоей коже, а не разуму и сердцу: ты знаешь, что вместо лица будет черное ничто, осыпающаяся земля, белесоватые нити корешков и запах вскопанного огорода. Но ведь мы ходим, и это их кости, это их камни у нас под ступнями, это их песок скрипит у нас на зубах, и из их коленных чашечек мы пьем свой чай, и это их глазные яблоки время от времени созревают на нашем дереве...

Мне показалось, что зашаркали шаги за одной из запертых дверей, и я выскользнула на улицу, не в силах даже на миг задержаться в этой комнате, чтобы подождать тебя. Была уже светлая ночь. Поднялся легкий ветерок, он так приятно шелестел листвой яблони. Ты вышел следом, и я заметила, что карман твоей тонкой рубашки едва оттопыривается – ты сунул туда яблоко и, видимо, забыл про него. Фонари медленно разгорались, намечая пунктир улиц. Мы молча прошли несколько кварталов, стараясь идти не в ногу, и перед тем, как я забежала в свой темный подъезд, ночной ветер на мгновение смешал наши волосы и бросил нам в лицо запах скошенной травы.